После развода не нужно возвращать - Катя Лебедева

— А с чего ты взяла, моя дорогая, что тебе вообще придется мне подыгрывать? — его голос тих, обволакивающе спокоен и до жути уверен в себе, каждый звук проникает прямо в душу.

От его тона, от этой леденящей душу уверенности у меня по спине бегут противные мурашки. Это совсем не та реакция, не тот гнев, к которому я мысленно готовилась. Это что-то другое, незнакомое и оттого еще более опасное, будто я стою на краю пропасти, не видя ее дна.

— Ты, похоже, окончательно тронулся умом, если до сих пор не понимаешь таких простых и очевидных вещей! — почти кричу, инстинктивно отступая на шаг назад и чувствуя, как холодная, полированная поверхность стола упирается мне в спину, не оставляя пути к отступлению.

Как же эта ловушка бесит. И как я позволила себя в нее загнать?

— У тебя есть жена! Беременная жена, моя сестра! Или ты разведешься с Ирой и снова жениться на мне, своей бывшей, только чтобы оправдать эту дешевую, пошлую театральную постановку, которую сам устроил здесь ради подписания нескольких бумажек?

Он останавливается прямо передо мной, совсем близко, нарушая все границы личного пространства, я чувствую исходящее от него тепло. Его взгляд становится пристальным, изучающим, пронизывающим насквозь, будто он пытается прочесть самые потаенные мысли в моей голове.

— А с чего ты взяла, что я вообще женат? — произносит на удивление мягко, почти нежно, и эти его слова повисают в воздухе тяжелым, необъяснимым грузом, полностью лишая меня дара речи и способности мыслить, переворачивая все с ног на голову.

Я замираю на месте, пытаясь переварить услышанное, но мозг отказывается работать. Мыслей нет, одна сплошная, оглушающая белизна, будто я попала в снежную бурю.

— В каком смысле… «с чего я взяла»? — наконец выдавливаю из себя, чувствуя, как твердая почва уходит из-под ног, оставляя в душе лишь зияющую пустоту и хаос. — Ты… ты сам тогда сказал! В том торговом центре! Я тебя поздравила с беременностью Иры, и ты ничего не отрицал, не поправил меня! Ты стоял рядом с ней, такой сияющей, счастливой, и все выглядело так, будто вы настоящая семья, которая ждет ребенка!

Он смотрит на мое растерянное, потерянное лицо, и его улыбка становится еще шире, еще мягче, почти нежной, что пугает и смущает меня еще сильнее, чем его гнев, потому что эта нежность кажется такой же настоящей, как когда-то давно.

— Ева, ты все еще такая же наивная и прямолинейная, как и много лет назад, — говорит Глеб, и в его голосе звучит странная смесь искреннего восхищения и едкой, снисходительной насмешки, от которой щемит сердце. — И знаешь, мне это в тебе до сих пор безумно нравится.

Глава 19

Ева

— Что… что за бред ты сейчас сказал? — не могу скрыть недоумения в голосе. — И как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? С этим… хамским высокомерием, будто ничего и не было! Ты действительно считаешь, что все эти годы можно вот так легко вычеркнуть? Что нашу общую историю, всю боль и предательство, можно перечеркнуть одним росчерком пера, как черновик контракта?

Говорю все это, а Глебу все равно, он и глазом не моргнул ни разу, ему все еще забавно, его все умиляет. Но все же в какой-то момент улыбка уходит, и он становится серьезным, подбирается и мы разговариваем уже как взрослые люди.

— Я не потерплю обвинений в хамстве, Ева. Каждое мое слово сейчас — это не высокомерие, а выстраданная правда. Я не играю в слова и не бросаю их на ветер. Я говорю лишь факты. И ты только что услышала все, что было необходимо.

— Господи, ты как разговариваешь? Сам себя слышишь? — фыркаю, и ком обиды и горечи сдавливает горло. — Ты сам себе противоречишь с каждой новой фразой! Давай же вспомним, Глеб! Не так давно ты позвал меня через чертово смс на гендерную вечеринку! Ты и Ира! Моя сестра!

Если бы мой крик сейчас услышали партнеры, боюсь, контракт был бы нам заказан. Они бы точно разочаровались в таких «семейных ценностях», и нашли бы кого-то более надежного и сдержанного.

— А теперь ты стоишь здесь, с лицом непроницаемого сфинкса, и заявляешь, что не женат и хочешь на мне жениться? Ты слышишь себя? Это верх абсурда, дешевый фарс, в котором ты отвел мне роль безумной зрительницы!

Кричу и жду оправданий, объяснений, хоть какой-то жалкой попытки прекратить этот цирк, но вместо этого Глеб, не проронив ни звука, разворачивается и направляется к выходу. Он просто выходит в коридор, не удостоив меня взглядом, его плечи под дорогой тканью пиджака напряжены, а походка остается мерной и властной, будто он покидает очередное деловое совещание, а не место скандала.

— Постой! — я иду за ним, и стук каблуков оглушительно эхом разносится по глянцевым просторам безлюдного коридора, разрывая офисную тишину. — Глеб! Ответь мне уже! Почему ты снова игнорируешь меня, как тогда? Почему ты несешь этот вздор, а когда я прошу правды, ты просто отворачиваешься? Что в тебе сломалось? Как можно быть настолько жестоким, бесчувственным человеком?

Он идет впереди, не ускоряя шаг, не оборачиваясь, словно глух и слеп к моему отчаянию. Его молчание ранит острее любых колких слов, оно такое же унизительное, как и шесть лет назад, когда он наблюдал за моими слезами с тем же безразличием.

Наконец он подходит к массивной дубовой двери с лаконичной табличкой «Г.П. Саржинский», толкает ее и скрывается внутри, не утрудившись придержать ее для меня. Я врываюсь вслед за ним, все еще пылая от ярости и чувства полной, беспросветной безысходности.

Просторный, аскетичный кабинет залит мягким светом заходящего солнца, и в самом сердце этой суровой, мужской вселенной из полированного дерева, кожи и стали стоит Алиса. Она что-то увлеченно и серьезно рассказывает помощнику, но, увидев Глеба, ее личико озаряется таким безграничным, чистым счастьем, что у меня перехватывает дыхание, а сердце сжимается от щемящей боли.

— Папа! — она срывается с места и мчится к нему, как будто кроме него в мире ничего не существует.

Глеб наклоняется, и его движения, всегда такие резкие и властные, вдруг становятся удивительно мягкими, почти благоговейными.

Он подхватывает ее на лету, легко, словно пушинку, подбрасывает в воздух и, поймав, прижимает к своей груди так крепко, будто хочет вобрать ее в себя. Алиса взвизгивает от безудержного восторга. Он кружится с ней, а потом прижимается губами к ее щеке.

Это не поцелуй, а