Ленинград действует. Книга 3 - Павел Лукницкий

С утра и весь день мы взрывали и жгли дома Петрозаводска, бросая бутылки КС, пробирались ползком канавами, через дворы домов, осторожно, мелкими группами. К ночи пробрались за электростанцию, к озеру, у переправы Соломенное. Первые прошедшие с командиром Симоновым группы построили плоты, на которых мы ночью, пользуясь темнотой, перебрались на другую сторону бухты, где встретились с группой гидророты, во главе с ее командиром, лейтенантом Штрайх (бывшим командиром саперного батальона). Здесь пришлось лавировать между войсками финнов.

Второго октября в четырнадцать часов переправились в районе Пески, через губу. Возглавив этот отряд, состоявший из ста двенадцати человек, я повел его по азимуту на станцию Шуя. Проделав километров восемнадцать зигзагами, а всего — петляя болотами и озерами — километров семьдесят, вышли мы на станцию Шуя.

Ночью с третьего на четвертое октября я появился там. Мои хлопцы и орлы перед тем горевали обо мне; они до этого спорили: выйдет или не выйдет их комиссар? Считали погибшим.

Командование армии было уже в Кондопоге. Я приехал, доложил Матвиенко о том, что задание выполнено. Они посылали разведку проверять, и установлено было, что из трех оставленных групп только моя все выполнила. За это, учитывая предыдущее участие в боях, Указом Президиума Верховного Совета СССР я был награжден орденом Красного Знамени и опять приступил к сооружению блокгаузов, дзотов и прочего. Через некоторое время мы были направлены в Алеховщину, куда переехал штаб Седьмой армии, и расположились в деревне Пойкимо. Затем восстанавливали железную дорогу на Тихвин, ибо немцы уже угрожали Тихвину. А дальше — я был в боях…

27 мая. 2 часа 20 минут дня

В полку — офицерское собрание. Набились в блиндаж так, что трудно пошевелиться. Арсеньев открывает собрание потоком вопросов, каждый из которых начинается словом «почему?». Приводит примеры.

Почему нет выправки и люди ходят небритыми? Почему вчера только один командир третьего батальона доложил о приведении своего батальона в боевую готовность, а остальные комбаты не доложили? Почему от уколов, которые производят медицинские офицеры, в других полках нет заболеваемости, а у нас до двадцати случаев? Почему нет контроля за выполнением своих приказаний?

Почему мы в свободное время не обсуждаем, все ли сделано для отражения противника? Противник готовится к газовой войне, его солдаты прошли газоокуривание, фильтры меняют, а мы не занимаемся этим?

И что нужно сделать, чтобы все было совсем по-иному?

Разгорелась горячая дискуссия.

Арсеньев заявляет о специальной службе:

— Многое недоделано. Много ненужной болтовни. Противник, подслушивая, узнает наш замысел. Сегодня ночью бойцы четвертой роты на расстоянии полусотни метров от обороны застрелили немецкого слухача.

Арсеньев об этом знает от командира разведки, который был там. Но официально из роты ему не доложили.

— А вы уверены, что этого слухача убили? Командир пулеметной роты докладывает Арсеньеву, что слухач убит.

— А я могу не верить вам. Вы сделали попытку его вытащить? Может быть, ушел? И вы такому важному случаю не придаете значения!

Помначштаба Жигарев горячится:

— У нас КП командира роты — у самого завала, там, в пяти метрах, и рация и телефон. Дверей нет, и палаткой не завешено.

Орут так, что на двести метров слышно!

Арсеньев отдает приказание о маскировке шума, затем в крайне суровом тоне продолжает:

— Завтра будем судить судом чести командира связи. Завтра утром. Надо кончать с беспечностью! А если б противник просочился сюда? Это угрожало бы нескольким дивизиям. А это значит — возникла бы угроза Ленинграду, который мы защищаем. Где же достоинство и честь командира? Итак, заканчиваю, времени у нас мало.

Первое: привести в порядок оружие. Второе: закончить рекогносцировку в направлении вероятного контрудара. Третье: созданные подвижные противотанковые группы должны заниматься по шестнадцать часов в сутки.

Научиться бегать, окапываться, научиться вести борьбу с танками и с десантом противника. Четвертое: научить бойца не бояться танка. Пятое: создать штурмующую роту…

И наконец, поднять дисциплину! Продумайте, как это сделать, чтоб это не комедией было, чтоб не появиться вдруг перед подчиненным этаким зверем: дескать, меня накрутили, и я буду накручивать. Это большая, кропотливая, а главное — систематическая работа… Все! По боевым местам, товарищи!..

…Выслушав командира полка, офицеры молча, теснясь, выходят из блиндажа. Каждый отправляется в свое подразделение.

8 часов вечера

Немцы ведут обстрел. Снаряды свистят над головой и рвутся неподалеку в тылу. В блиндаж зашел баянист Туманов, и сразу — веселая песня, Арсеньев поет: «Эх, я ль виноват, что тебя, черноокую…»

Старых русских песен Арсеньев почти не знает, а знает только новые, советские да джазовые. Поет их одну за другой. Снаряды рвутся поблизости, керосиновая лампочка на столе блиндажа при каждом разрыве мигает — вот уже шесть раз… семь… восемь… Туманов поет и играет: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море…»

Затем поет Арсеньев, сидя рядом с Тумановым, который играет на своем баяне «Тучи над городом встали…».

Над нами опять летят самолеты. Телефонный звонок. Арсеньеву докладывают:

— Восемь самолетов. По направлению к Шлиссельбургу.

Арсеньев справляется о зенитчиках, слышна стрельба. Кладет трубку и обращается ко мне:

— А вы не слышали новый «Гоп со смыком»? Сочинена Тумановым и политработником Батыревым!

Туманов озорно улыбается и поет песню про Гитлера, с такими крепкими выражениями, какие на бумаге не передашь.

Входит связной. Приносит газету «Отважный воин» с заголовком «240 лет Ленинграду». Это — сегодня! Став сразу серьезными, принимаемся за чтение.

Арсеньев получил пачку писем. Туманов, прочтя газету, тихонько заиграл что-то меланхолическое.

9 часов вечера

Противник бьет по переднему краю тяжелыми. Блиндаж содрогается. Явился старший лейтенант, докладывает о результатах рекогносцировки, подает на утверждение свой личный план на завтра.

Писк зуммера. Слышу донесение:

— Багаж присылаем, шестьдесят пять килограммов!

— А вы его накормили, этот багаж? — спрашивает Арсеньев. — Слушай, семьсот девяносто четвертый! Сколько там карандашей пошлете?

В полк все прибывают пополнения и боеприпасы.

По сравнению с прошлым годом насыщенность здешнего участка фронта войсками огромная. Да и немцев здесь насчитывается не меньше шестнадцати дивизий!

10 часов вечера

Стараюсь хоть коротко записать эпизоды, которыми полк может гордиться: о боях под Тихвином, под Киришами, о попытках штурмовать Свирь-III, о герое этих боев — сапере красноармейце Гончаре, погибшем недавно, при ликвидации «языка» — выступа Круглой Рощи (Указ о присвоении ему звания Героя пришел уже после его смерти). Или вот, например, истории трехсоткилометрового пешего перехода полка в район Апраксина городка и — в другой раз — того прорыва полком обороны противника между Гайтоловом и Гонтовой Липкой, который дал возможность многим бойцам и командирам 2-й Ударной армии выйти из окружения…

Арсеньев рассказывает мне о бое 10 мая. Разговор прерван телефонным звонком. Докладывают из тыла полка: «катюша» ахнула по немцам, в ответ — двадцать немецких снарядов по тылам полка. Исполняющего обязанности начальника штаба майора Гордина тяжело ранило, писарь Калистратов убит, еще человек десять ранено и убито.

Арсеньев выругался, звонит капитану Сычу (помощнику командира полка по материальному обеспечению):

— Сыч? Как дела? Плохо? Ты принял меры для рассредоточения? Надо немедленно закопаться… Медработники оказали помощь? Доложи!

Оборачивается ко мне, продолжает свой рассказ о Круглой Роще. Звонок:

— Шесть раненых, два убитых, включая Гордина и писаря Калистратова. Да, Гордин умер.

11 часов вечера

Я с Арсеньевым сейчас выходил из блиндажа в траншею. Внезапно три выстрела «коровы». Арсеньев рванул меня за рукав:

— Держите сюда!

Мы кинулись под накат. Разрывы пришлись совсем близко, нас обдало землей и воздушной волной.

— Это новая «корова»! — отряхиваясь, объяснил Арсеньев. — От Гонтовой Липки, откуда не била! Значит, подвез! Возможно, сегодня начнет!

Это «начнет» — о наступлении, которого все напряженно ждут. Оно, вероятно, поднимет нас ночью, часа в три-четыре, либо днем — между четырьмя и пятью. Третьи сутки все у нас готово к немедленному отпору.

12 часов ночи

Над нами гудят самолеты. Где-то близко идет ожесточенная бомбежка, разрывы часты — один за другим. Бьют зенитки. Артиллерийский обстрел идет круглосуточный.