Первая красотка в городе - Чарльз Буковски

наутро, проснувшись, спускаюсь поссать, поссав, выхожу и вижу, как они спят на узенькой кушеточке, где и одно-то тело едва поместится, но они — не одно тело, и лица их — вместе и спят, тела их вместе и спят, чего уж тут хохмить??? мне только чуть сцепляет в горле, тоска красоты с автоматической передачей: она ведь есть у кого-то, они ведь меня даже не ненавидят… они мне даже пожелали — чего?..

я выхожу непоколебимо и скорбно, чувствительно и больно, тоскливо и буковски, старо, солнце все в свете звезд, боже мой, дотягивается до наипоследнейшего уголка, последний след полуночи, холодный Мистер К., большой Г, Мэри Мэри, чистенький, как букашка на стене, декабрьская жара мозговой паутиной по моему вековечному хребту, Милосердие мертвым младенцем Керуака распласталось по мексиканским железнодорожным путям в вековечном июле отсосанных гробниц, я оставляю их в ихнем там, гения и его любовь, оба они гораздо лучше меня, но Смысл, сам собой, срет, смещается, проседает, пока, быть может, я сам наедине с собой не возьму все это и не запишу, кое-что выкинув (различные мощные силы угрожали мне за то, что я делаю такое, что сугубо нормально, и до охренения рад делать)

и я залезаю в свою машину, которой одиннадцать лет

и вот уже отъехал

оказываюсь тут

и пишу вам эту маленькую нелегальную историю о

любви

за гранью меня

но, вероятно, понятную

вам.

преданно ваши,

p. s. — на сей раз Жара промахнулась. не храните больше, чем сможете проглотить: ни любви, ни жары, ни ненависти.

Дюжина летучих макак, не желавших совокупляться как положено

Звенит звонок, и я открываю боковое окошко у двери. Ночь.

— Кто там? — спрашиваю.

Кто-то подходит к окну, но лица не видать. У меня две лампочки горят над пишущей машинкой. Окошко я захлопываю, но снаружи слышится какой-то базар. Я сажусь к машинке, однако базар не стихает. Я подскакиваю, чуть не срываю дверь с петель и ору:

— Я ЖЕ СКАЗАЛ ВАМ, ХУЕСОСЫ, МЕНЯ НЕ ДОСТАВАТЬ!

Озираюсь и вижу: один парень стоит на нижней ступеньке, а другой — на самом крыльце, ссыт. И ссыт прямо в кустик слева от крыльца, стоит на самом краешке, и струя его описывает тяжелую дугу — вверх, а потом вниз, в самый кустик.

— Эй, этот парень ссыт в мой кустик, — говорю я.

Парень ржет, а ссать не прекращает. Я хватаю его за штаны, приподымаю и кидаю, ссущего, за кустик, прямо в ночь. Он не возвращается. Другой парень спрашивает:

— Ты зачем так?

— Захотелось.

— Ты пьян.

— Пьян? — переспрашиваю я.

Он заходит за угол и пропадает. Я закрываю дверь и снова сажусь к машинке. Ладно, значит, у меня есть спятивший ученый, он научил макак летать, у него одиннадцать макак с такими вот крылышками. У макак здорово получается. Ученый даже научил их устраивать гонки. Они гоняют друг за другом вокруг этих столбов, да. Так, теперь посмотрим. Надо, чтоб хорошо получилось. Если хочешь избавиться от рассказа, в нем должна фигурировать ебля — и побольше, если можно. Нет, лучше пусть их будет двенадцать макак, шесть самцов и шесть наоборот. Нормально. Поехали. Начинается гонка. Вот они огибают первый столб. Как же заставить их поебаться? Я уже два месяца ни единого рассказа продать не могу. Надо было остаться на этом проклятущем почтамте. Ладно. Поехали. Вокруг первого столба. А может, они берут и улетают. Все вдруг. Каково, а? Летят в Вашингтон, округ Колумбия, и вьются над Капитолием, роняют какашки на публику, ссут на нее, размазывают говно свое по всему Белому дому. Может, сбросить какашку на президента? Не, это перебор. Ладно, пусть тогда будет какашка на госсекретаря. Приказано сбивать их прямо в небе. Жалость какая, да? Но как же ебля? Хорошо. Хорошо. Впишем и еблю. Сейчас поглядим. Ладно, десять подстреливают на лету, бедняжек. Осталось только две. Самец и эта, которая наоборот. Их вроде найти нигде не могут. А тут легавый как-то ночью идет по парку, глядь — вот они, последние, крылышки пристегнуты, ебутся, как сам дьявол. Легавый подходит. Самец слышит, поворачивает голову, смотрит на него, одаряет глупой макачьей ухмылкой, не пропуская ни единого толчка, потом отворачивается и продолжает сношаться. Легавый еблысь башку. Макаке то есть. Самка в отвращении скидывает самца и встает. Для макаки она хорошенькая такая штучка. Какой-то миг легавый думает о, думает о… Но нет, там будет слишком узко, наверное, а она может, наверное, и укусить. Пока он это думает, она поворачивается и улетает. Легавый целится в нее на взлете, сбивает ее пулей, она падает. Он подбегает. Она ранена, но жива. Легавый озирается, поднимает ее, вынимает, пытается впихнуть. Ни фига. Влезает только залупа. Блядь. Он бросает ее на землю, подносит пистолет к ее виску и БАМ! все кончено.

Снова звонок.

Открываю дверь.

Заходят трое парней. Вечно одни парни. Баба ни за что не станет ссать на мое крыльцо, бабы вообще едва ли ко мне заходят. Откуда мне, спрашивается, черпать половые замыслы? Я почти забыл, как это делается. Но, говорят, это как на велосипеде ездить, никогда не разучишься. Лучше, чем на велосипеде.

Пришли Чокнутый Джек и двое незнакомых.

— Слушай, Джек, — говорю я. — Я уже решил, что от тебя избавился.

Джек в ответ садится. Двое остальных садятся. Джек обещал мне больше никогда не заходить, но он почти всегда так убухан, что его обещания немногого стоят. Он живет с матерью и делает вид, будто художник. Я знаю еще четверых или пятерых, что живут с матерями, те их кормят, а эти все претендуют на гениальность. Мамаши у всех одинаковые: «Ох, у Нелсона никогда работы не принимали. Он слишком опередил свое время». Но вот, скажем, Нелсон — художник, и у него что-нибудь повесили: «Ох, у Нелсона картина висит на этой неделе в галереях Уорнера-Финча. Его гений наконец-то признали! За работу он просит $ 4000. Как вы думаете, это не много?» Нелсон, Джек, Бидди, Норман, Джимми и Кетя. Блядь.

Джек влатан в джинсы, босиком, без рубашки, без майки, только на плечи наброшен коричневый платок. У одного парня борода, он ухмыляется и беспрерывно краснеет. Третий просто жирный. Пиявка да и только.

— Ты Борста в последнее время не видел? — спрашивает Джек.

— Нет.

— Пивом угости?

— Нет. Вы приходите, выдуваете все мое говно, потом сваливаете, а я на мели.

— Ладно.

Он подскакивает, выбегает и достает бутылку вина, которую заначил у меня на крыльце под подушкой кресла. Возвращается, свинчивает крышечку и присасывается.

— Торчу я в Венеции с этой чувихой и сотней радужек. Вдруг чую, мне на хвост садятся, я рву к Борсту вместе с этой чувихой и сотней радужек. Стучусь и говорю ему: «Мухой, пусти меня! У меня сотня радужек и легавые на хвосте!» А Борст дверь-то и закрывает. Я выламываю дверь, вместе с чувихой врываюсь внутрь. А Борст на полу какого-то парня раздрачивает. Я влетаю в ванную вместе с чувихой, дверь на лопату. Борст стучится. Я говорю: «Не смей сюда заходить!» И час там примерно вместе с этой чувихой просидел. Я ее вспорол пару раз, чтоб не скучно было. Потом вышли.

— А радужки скинул?

— Нет, блин, ложная тревога оказалась. Но Борст очень рассердился.

— Черт, — сказал я. — Борст не сочинил ни одного приличного стиха с 1955 года. За мамин счет живет. Прошу прощения. Но я это к тому, что он только пялится на телик, жрет свой утонченный сельдерей с зеленью да бегает по пляжу трусцой в грязном исподнем. А ведь был прекрасным поэтом, когда жил с молоденькими мальчиками в Аравии. Но сочувствовать ему я не могу. Победитель приходит голова в голову. Типа, как Хаксли сказал, Олдос: «Любой может быть…»

— Ты сам-то как? — спрашивает Джек.

— Сплошные отказы.

Один парень начинает играть на флейте. Пиявка сидит сиднем. Джек то и дело опрокидывает пузырь себе в рот. В Голливуде, штат Калифорния, стоит прекрасная ночь. Потом чувак, который живет на задах моего двора, падает с кровати, пьяный в дымину. Грохот что надо. Я уже привык. Я ко всему двору привык. Сидят все по своим норам, шторы задвинуты. Встают к полудню. Машины сидят перед домом, на них пыль, шины спущены, аккумуляторы текут. Все мешают выпивку с дурью и видимых средств к существованию не имеют. Мне они нравятся. Они меня не достают.

Чувак снова забирается на кровать, снова падает.

— Дурень ты, дурень, — доносится его голос. — А ну марш в постельку.

— Что там за шум? — спрашивает Джек.

— Мужик, который за мной живет. Очень одинок. Время от времени пивко попивает. У него в прошлом году мать умерла, оставила ему двадцать штук. Теперь он сидит дома, дрочит, смотрит по телику бейсбол и ковбойские стрелялки. Раньше на заправке работал.

— Нам пора отваливать, — говорит Джек. — Хочешь с нами?

— Нет, — отвечаю я.

Они объясняют, что все дело в Доме о Семи Фронтонах. Им надо повидаться с кем-то, а он как-то связан с Домом о Семи Фронтонах. Не сценарист, не продюсер, не актеры — кто-то еще[36].