Русский батальон: Война на окраине Империи - Роберт Фреза

— Это каури, — пояснил тему Верещагин.

— Каури? — не понял полковник.

— Морские раковины, — объяснил Верещагин.

— Морские раковины? — повторил Линч, не веря в услышанное.

— Командир Санмартин — любитель, но весьма хорошо разбирается в каури. И рота Рауля проявляет огромный интерес к его хобби, — продолжал пояснение Верещагин. Потом приказал: — Лейтенант Кольдеве, пожалуйста, попросите к нам присоединиться капитана Санмартина.

— Есть, сэр!

Кольдеве отдал честь и испарился. Линч и Верещагин остались ждать на ярком солнце.

— Верещагин, — начал Линч, — я никогда не видел, чтобы в роте в такой мере отсутствовали дисциплина и боевой дух…

Но тут появился Санмартин, причем подозрительно быстро.

— Командир Санмартин по вашему приказанию прибыл, сэр, — доложил Рауль, отдавая честь. — Мне сказали, что полковник проявил интерес к моей монографии.

— Командир Санмартин, ваши бойцы с минуты на минуту могут быть втянуты в тяжелые бои. Сделайте милость, объясните, как при таких обстоятельствах вы позволяете себе заниматься… эрозарией?

Последнее слово Линч произнес с явным отвращением.

— С сожалением должен сказать, сэр, что вы, похоже, неправильно информированы, — ответил Санмартин.

Полковник Линч захлебнулся от негодования.

— Моя монография посвящена раковинам Funbri-ata. А исследование, посвященное эрозарии, я закончил во время боев на Ашкрофте.

Линч открыл рот, но не смог сказать ни слова.

— Не угодно ли полковнику осмотреть мою коллекцию? — вежливо предложил Санмартин.

— Помню, в рапорте о ходе боевых действий вы упомянули о роли, которую сыграла тонкостенная каури. Правильно?

— Каириса, сэр. Отступающие рабы восприняли мои исследования во время затишья как оскорбление, что пагубно повлияло на их дисциплину и выдержку.

— Рауль, мы хотели бы проинспектировать ваше подразделение, — утрированно светским тоном оповестил его Верещагин. — У вас есть пять минут на подготовку, а мы пока с полковником Линчем пойдем прогуляемся и поговорим о медали, которую адмирал Накамура должен вам выдать за демонстрацию помешательства.

Полковник Линч не сопротивлялся, когда Верещагин повел его «на прогулку» и махнул окружению полковника.

— Идите в дом и попросите у Каши по чашечке чаю.

— Ну что, Ханс, — сказал Санмартин, потирая руки, — подготовимся к инспекции?

— Рауль, скажи Каше, когда полковник Линч придет смотреть наше меню, что он хочет чашечку хорошего горячего чая, — бросил Верещагин через плечо Санмартину.

— Ханс, а чего бы нам поесть? — обратился Санмартин к Кольдеве.

Кольдеве отрицательно покачал головой. Упали первые капли утреннего дождя.

— Пришлите Руди, а я пошел.

С этими словами Санмартин устремился мимо кучки прихлебателей полковника Линча внутрь фермерского дома и закрыл за собой дверь.

— Каша! Здрасьте, — объявил он по-русски. Каша засмеялась, под фартуком всколыхнулись полные груди.

— Хорошо у вас получается, капитан. Что там?

— Чего бы поесть? Тут у нас инспекция.

— Делать им нечего. Вроде как мне не доверяют…

— К нам пожаловал полковник, и Варяг хочет привести его сюда.

— Ладно. У нас нет рыбы. Батальонный сержант Малинин говорит, что, мол, надо использовать местные продукты, потому что у нас нехватка запасов. В общем, на ужин сделаем биточки, на обед — блинчики. А завтра, может быть, шашлык, у нас много мяса.

— Превосходно! Значит, готова к проверке? Каша весело кивнула.

Санмартин вспомнил Ханну Брувер. То, что она гДе-то близко, волновало его.

— Отлично. С минуты на минуту должны появиться пять штабных офицеров и их помощники. Напои их чаем, чтобы они не шастали вокруг.

Выйдя из помещения, он наткнулся на своего ротного сержанта.

— Руди, — спросил он шепотом Шееля, — что значит какие-то «биточки», «блинчики»? Что за русская диковина, а?

— Такую диковину я с удовольствием бы съел, — ответил Шеель, глядя на толпящихся штабников. — Биточки — такие лепешечки из мяса, а блинчики — это когда жарят тесто на сковороде, и сверху кладут что-нибудь.

— Ну, полковник Линч тоже не знает подобных блюд. Заложите-ка это в компьютер, — распорядился Санмартин, поглядывая на прогуливающихся «золотых мальчиков» из штаба.

— Уже сделано. Варяг распорядился тут по случаю.

— А-а…

Поздно вечером в дверь комнаты Верещагина тихо постучали. Он открыл. На пороге стоял Матти Харьяло. Он разминал пальцы, сгибая кусок толстой проволоки.

— Привет, Антон. Я подумал, что лучше тренироваться вот так, чем выломать дверь.

Голос его звучал весело.

— Заходи. Ты один или тут целая орава? — поинтересовался Верещагин.

— Разве только Хярконнена можно было взять, да он спит без задних ног. И мы с батальонным сержантом разыграли, кому идти. С помощью вот этой штуки.

Харьяло вынул бутылку, сел, разлил по стаканам спирт, поднял свою порцию, но подождал, пока Верещагин запрет дверь.

Антон опустился на стул, похожий на пластмассового паука, и чокнулся с Харьяло.

— Будем здоровы.

— Будем, — ответил тот и опрокинул стакан. После этого вытащил из другого кармана небольшой сверток и потряс им.

— Курица, что ли?

Несчастный куренок — кожа да кости — был приготовлен на скорую руку со специями и овощами. Верещагин вытянул руку и отрицательно помахал ею, показывая, что не хочет есть. Его гость еле заметно пожал плечами и, достав нож, стал быстро разделывать курицу. Антон равнодушно наблюдал за действиями Харьяло. Солнце ашк-рофтской пустыни словно вытопило из курицы весь жир, оставив мышцы и резко выделяющиеся сухожилия.

— Этот чертов Иван вечно недокладывает соли, — отметил Харьяло.

— Слишком много и слишком мало соли — опасно для здоровья. То же самое можно сказать и о многих других вещах, — назидательно заметил Верещагин.

— Ну? — спросил Харьяло, откладывая нож.

— Поехали?

— Поехали.

Верещагин отпил из своего стакана и скривился.

— Я иногда думаю, что мы убиваем людей с таким же безразличием, какое испытывает лесоруб. Разве что иногда проснется запоздалая жалость…

— Я не стану с тобой спорить на лирические темы, позови лучше для этого Кольдеве, — с улыбкой произнес Харьяло. — А в чем дело, Антон? Какое-то неприятное предчувствие?

— Возможно. Сегодня с этим новобранцем Новело…

— Новело заслужил свою участь.

— Такого не заслуживает никто, Матти. Растишь, учишь человека, а потом ему пулю в сердце? Это противно моей натуре… Нельзя так разбрасываться…

— Разбрасываться? По-моему, жалко лишь потраченных пуль. Когда Рауль собирал команду для расстрела, у него были проблемы?

— Думаю, ему пришлось отбиваться от толпы желающих. Это четвертый, кого нам пришлось расстрелять, — за пять лет, кажется?

— За четыре года. Успокойся, расслабься, утро вечера мудренее, завтра все встанет на свои места. Да, я не сказал тебе, что этот кретин Донг связался с нами и от имени полковника Линча выразил возмущение нашим решением. Судя по всему, Новело уже имел назначение в бригаду.

— Я в курсе. Что ты ответил?

— Я сказал, что мы можем послать им Новело, только слегка поношенного, но мы его подправим, и будет как новенький. Пока Донг соображал, что к чему, я велел Тимо отключить связь.

Верещагин рассмеялся. Отодвинув в сторону стакан, он спросил:

— Я говорил тебе о Клоде?

— Докторе Девуку? Он твердит, что это место «невыразимо скучное»! Как Лабрадор, только без валенок.

Верещагин лениво достал трубку и постучал ею по колену.

— У Клода, каким бы он ни казался иногда, чувствительная натура. — Верещагин немного поразмышлял. — Значит, эта планета сильно беспокоит и его. Клод напомнил мне фразу, которую Жак Картье использовал в своей газете, описывая Ньюфаундленд.

— Ну?

— Это земля, определенная Богом Каину… Да, последняя стычка с ковбоями здорово осложнит наши отношения с ними.

Харьяло кивнул.

— Я никогда не говорил тебе, что хотел пойти на преподавательскую работу? — спросил Верещагин, откидываясь на спинку стула.

— Говорил, несколько раз.

— Я действительно хотел преподавать.

— Да, да, как же, упоминал.

— Мне не хочется посылать людей на тот свет, Матти. И то, что сейчас происходит, мне не нравится. Словно гусь ходит по моей могиле…

— Что за гусь такой? Никогда не слышал ничего подобного.

— Это английское суеверие. Как же мало меняется язык!

— Добавить? — спросил Харьяло, поболтав бутылкой.

— Английский, как латынь, язык бизнеса и солдат, принадлежавший каждому и никому… Нет, больше не хочу, спасибо.