Махатма Ганди - Кристина Жордис

«Его религиозные и моральные взгляды стоят на замечательной высоте, хотя, признаюсь, я не вполне понимаю, как он может применять их к политике», — писал в 1921 году лорд Рединг в письме сыну Объединение религии и политики — или «истины и политики», поскольку религия для Ганди означала истину, — вызвало много толков. Не заботясь исключительно о цели, Ганди уделял первостепенное внимание используемым средствам («одухотворение политической жизни»), и для Неру это было одним из его главных вкладов в коллективную деятельность. Обращение к этике, ее применение в политической жизни — «трудное предприятие, — продолжает Неру. — В мире, который почти исключительно думает о цели, не задумываясь о средствах, настаивать на средствах казалось странным и удивительным». И все же на это можно было надеяться, и гений Ганди заключался в том, что он в это верил и добился: «Нельзя отрицать, что его позиция наложила глубокий отпечаток на многочисленные умы»[86].

Вначале были стремления к истине или к любви: «Страстное желание поднять с колен растоптанный народ», который мог выбирать лишь между «постоянным бдением и постоянным оцепенением». Слово «истина», перекрывающее слово «любовь», будет главенствовать над всеми решениями Ганди: определять его деятельность во всех областях, как политической, так и экономической. Не бывает так, чтобы религия (и усилия, предпринимаемые для своего спасения) была с одной стороны, а практическая жизнь, со своими собственными законами, — с другой, но есть религиозное видение человека, непременно включающее в себя всю его деятельность. Если нужно любить все созданное Творцом, как он говорил, нельзя уклоняться ни от одного проявления жизни. Политика — одно из ее проявлений, особенно необходимая форма действия, поскольку она помогает помочь самым обездоленным. «Я всего лишь бедняк, упорно старающийся постичь Истину… Зная, что Бога чаще встретишь в самом смиренном из Его созданий, чем среди самых могущественных, я стараюсь разделять жизнь первых, а это возможно, лишь посвятив себя служению им. А как можно прийти на помощь самым обездоленным классам иначе, чем занявшись политикой?..»[87]

Политика, как и экономика и социальная деятельность, по сути — области применения его морали любви. «Моя жизнь образует неразделимое целое: все мои действия связаны воедино. Все они проистекают из неугасимой любви к человечеству».

Для него эта связь была очевидна, однако не находила понимания, и порой ему стоило большого труда ее сохранить. Святой или политик? Этот вопрос задают постоянно; ответа нет. «Говорят, что я святой, губящий себя политикой. На самом деле я политик, который изо всех сил старается быть святым». Часто он шел по лезвию ножа, рискуя свалиться то в одну, то в другую сторону, разрываясь между противоречивыми задачами, когда необходимость действия одерживала верх над чистотой его учения, политические доводы — над религиозными. Тогда, удаляясь от мира, постясь и очищаясь покаянием, он пытался вернуться к истине.

Что же есть истина?

«Обычно этот вопрос (об истине. — К. Ж.) людей не занимает. Они загоняют истину в уголок своего сознания… и выбирают средства, подходящие действию. В политике это общее правило, не только потому, что политики, увы, — особая порода оппортунистов, но потому, что они не могут действовать по строго личному плану». Правилом является компромисс, истина подстраивается под него. «Тенденция к забвению и пренебрежению истиной распространяется, а выход из положения становится единственным критерием действия»[88].

«Никто никогда не сомневался, что истина и политика не ладят между собой, и никто, насколько я знаю, никогда не включал искренность в число политических добродетелей, — пишет Ханна Арендт в эссе «Истина и политика». — Ложь всегда считалась необходимым и законным орудием, причем не только политикана и демагога, но и государственного деятеля».

Но «что есть истина»? — задавался вопросом Неру. «Возможно, что наши истины относительны, что абсолютная истина выходит за рамки нашего понимания… Истина — по крайней мере, для отдельного человека, — это то, что он сам чувствует и полагает истинным. Если следовать этому определению, я не знаю никого, кто был привержен истине больше, чем Ганди»[89].

То, что люди чувствуют, то и полагают истинным. Значит, здесь присутствует субъективный фактор, и Ганди это признавал.

Рассказывая в автобиографии об «опытах истины», Ганди обязательно подчеркивал, что его выводы имели значение лишь для него самого и не были окончательными и непогрешимыми. И уточнял, что в настоящий момент не может добиться большей точности: в своем анализе он дошел до конца процесса приятия или отторжения. Значит, это относительные истины (и он подчеркивает эту относительность) мысли и слова, изменяемые в зависимости от обстоятельств и опыта, а потому порождающие крупные изменения, которые он признает и иногда поясняет, но тем не менее приводящие в замешательство, вызывающие неодобрение. «Когда я пишу, то никогда не думаю о том, что говорил раньше. Моя цель не в том, чтобы хранить верность своим первым утверждениям, а в том, чтобы быть верным истине — такой, какой она представляется мне в определенный момент. Такое отношение позволило мне развиваться от истины к истине и не перегружать напрасно свою память»[90].

Чаще всего Ганди упрекали в непоследовательности: был ли он социалистом новых времен или консерватором, цепляющимся за архаичное прошлое, пацифистом или милитаристом, анархистом или традиционалистом, западным активистом или восточным святым, непримиримым ревнителем своей религии или либералом, который находил Бога даже в атеизме? Была ли некая точка отсчета у этого человека со множеством истин, называвшего себя «странным сочетанием доктора Джекиля и мистера Хайда»?

Поиск, постоянное вопрошание, имеющее предметом и целью идею Бога или истины. «Трудно дать определение Богу, но определение истины вписано в сердце каждого. Истина — то, что вы считаете истинным в конкретный момент. Вот ваш Бог. Если человек поклоняется этой относительной истине, то со временем он достигнет абсолютной Истины, то есть Бога». Относительная истина тем не менее подразумевает неустанный поиск, безжалостную требовательность к себе, а для Ганди — строгое следование трудным обетам, как вегетарианству в Лондоне или, позднее, целомудрию. Этих клятв он не нарушал и упорно следовал им до конца, не ловча и не придумывая себе оправданий, принимая самые тяжелые последствия. (Однажды он пошел на компромисс, согласившись принять из рук своей жены козье молоко, когда был при смерти: «Поскольку мне очень хотелось жить, я решил все-таки пить молоко, но козье, оправдывая свой поступок тем, что я придерживаюсь буквы обета. Начав пить козье молоко, я прекрасно сознавал, что нарушаю дух своего обета». Однако идеал истины не терпел ни малейших отклонений или промежуточных решений, иначе высшая, неуловимая реальность отступала все дальше, рискуя стать недоступной.)