Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

— Милочка, — донесся из инвалидной коляски голос миссис Триппер. — Подвезите меня поближе, они опять собираются драться.

— Должен сказать вам, доктор Смит, — блеющим голосом произнес с дивана курчавый приверженец системы Бертильона. — Я более чем уверен, что если обмерить члены тел всех членов вашего семейства, можно будет вывести закономерность о наследственной порочности, присущей всем вам.

— Вон! — заверещал доктор Смит, указывая жениху на дверь.

— Мне хотелось бы прекратить эту комедию, — возвысил голос Фаберовский, перекрыв все другие голоса в гостиной. Он пристроил на привычное место очки и взял из камина кочергу. — Разве мистер Проджер невнятно объяснил вам, что я — мистер Фаберовский? Значит, этот дом мой и только я имею право распоряжаться здесь.

— Боже мой, какой пассаж! Так вы не Ренуяр! — нарушил тишину лейтенант. — Ужас-то какой! Я так много слышал о вас, мистер Фейберовский, и об убийствах, которые вы совершали в Уайтчепле! Ума не приложу, как вас могли принять за покойника! От вас, конечно, воняет, но значительно сильнее, чем от трупа, и совсем не так. Рад был познакомится.

— Мне тоже приятно познакомится с вами, лейтенант. У вас так здорово получалось расстреливать сипаев.

— В пятьдесят восьмом я еще срал в пеленки, когда наши подавили Большой бунт сипаев!

— А я колол дрова в Сибири, когда Потрошитель продолжал резать женщин в Уайтчепле!

Внезапно доктор Гримбл издал нечеловеческий крик и бросился на Фаберовского с кулаками. Не дожидаясь сигнала поляка, Батчелор отшвырнул поднос, с криком «Ура!!!» перехватил доктора, вцепившись своей рыжей громадной лапой в штаны и, подняв, швырнул его в окно над головой мисс Триппер. Доктор Гримбл в водопаде разбившегося стекла рухнул на запущенную цветочную клумбу. Фаберовский тут же двинул в ухо Проджеру. Батчелор немедленно двинул валлийцу в другое и тот как срезанный сноп повалился на пол.

Перед Батчелором в классической стойке, выставив плечо вперед и наклонив низколобую голову, возник боксер. В своем кругу он считался совсем неплохим спортсменом и Батчелору, возможно, пришлось бы туго, но Фаберовский совсем неджентльменским приемом ударил боксера по голове кочергой, вызвав звук, похожий на звон пожарного била.

— Мне пора пить слабительное, — сказал доктор Смит, машинально достав из жилетки часы. Тут уж Батчелор не упустил открывшейся возможности и сжал боксера сзади с такой силой, что кости у того жалобно захрустели. Донеся боксера до двери, Батчелор, не разжимая объятий, стукнул его пару раз головой о косяк и выкинул на улицу.

— Кто бы мог подумать, что за внешностью французского художника скрывается такой замечательный экземпляр… — приближение Фаберовского заставило курчавого любителя антропологии умолкнуть и поспешно ретироваться следом за двумя первыми женихами, не дожидаясь насильственного выдворения.

— А теперь, дорогие гости! — Фаберовский громко хлопнул в ладоши. — Все в экипажи! Так-так, и вы, на колясочке, тоже!

— Да как вы смеете говорить мне такое в доме доктора Смита! — возмутилась миссис Триппер.

— Зашей свою дырку нитками, старая калоша! — оборвал ее Батчелор, выкатывая инвалидную коляску прочь из гостиной.

— Лейтенант Каннингем, вы не останетесь с нами, чтобы отпраздновать мое возвращение? — спросил Фаберовский у лейтенанта, уже собравшегося уходить.

— С удовольствием.

— А вас, доктор Смит, попрошу навсегда покинуть этот дом.

Доктор Смит наконец пришел в себя, глаза его засверкали и расслабленное состояние кончилось. Он снова обрел цель в жизни.

— Я еще вернусь, мистер Фейберовский, и тогда вы пожалеете об этом.

— Мы с Пенелопой не смели и надеяться снова увидеть вас, — сказала Эстер, когда ее муж ушел.

И тут Пенелопа, повалившись на диван, разрыдалась в голос. Барбара Какссон бросилась к ней с утешениями, а лейтенант недоуменно переминался рядом, не зная, чего ему делать.

— Я тоже не надеялся вернуться, — сказал Фаберовский, отворачиваясь к камину, чтобы не глядеть на рыдающую Пенелопу.

— Но коль уж одно чудо произошло, может быть вы переведете мне послание мистера Гурина, которое я получила перед тем, как вы оба так внезапно исчезли?

Эстер достала из-за корсета аккуратно сложенный и перевязанный розовой ленточкой гостиничный счет, на обратной стороне которого поляк прочел следующее:

«Дорогая Асенька!

Покидая Аглицкия пределы, сохраняю в своей душе живопробужденный и незатухлый огонь возвышенной страсти, возбужденной незабвенной рукою прекрасной особы, память о каковой сохраню вечно и непременно прибуду!

Твой вечно Артемий Гурин.»

Слеза навернулась на глаза Фаберовскому. Он уже отвык от того, что Артемия Ивановича Владимирова здесь, в Англии, звали Гуриным, но от этого письма на него вдруг повеяло чем-то родным и близким.

— Что там написано? — спросила Эстер, замирая.

— Обещает прибыть.

— Так он жив?!

— Еще как! Только о встрече с вами и грезит! — сказал Фаберовский и заглянул в столовую.

Здесь в углу на стуле сидела, опустив руки, Розмари, и печально глядела на накрытый стол, ломившийся от блюд, к которым даже никто не притронулся. Поляк улыбнулся ей и, отломив корочку хлеба, отправил ее в рот.

— Скажите, Эстер, — обратился он к миссис Смит, заметив, что она проследовала за ним, — а что сталось с моими часами? В них еще заедала кукушка.

— Их уничтожил мой муж. Он сказал, что они слишком напоминают ему моего милого Гурина.

— Чем же именно мои часы напоминали ему Гурина? Гирями, которые он из них выдрал, кукушкой, которая стала от этого заедать или крышей, которая едва держится?

— Да, Гурин был сильным мужчиной, — подтвердила Эстер. — Как медведь.

— А куда делась моя мебель?

— Разве можно, Стивен, жить в окружении такого старья, словно в антикварной лавке?! Мы с доктором Смитом купили Пенелопе новую, модную мебель, чтобы ей не стыдно было принимать у себя гостей. А старую мы велели Батчелору и Розмари отнести в бывший ваш кабинет, пока не придет оценщик. Мебель не бог весть какая и много за нее старьевщики не дадут, но за эти деньги можно будет заменить диваны в гостиной. Да еще эти книги, от них столько пыли…

— В кабинет, говорите? А что вы еще отнесли ко мне в кабинет?

— Доктор Смит велел стащить туда всю рухлядь, которая напоминала о вас, все эти старые картины, никому не нужные книги и фотографии.

Фаберовский отстранил Эстер с прохода, вошел в гостиную и по винтовой лестнице поднялся к себе в кабинет. Кабинет напомнил ему чердак какого-нибудь старинного особняка, где столетиями скапливался всякий ненужный хлам. Все, что находилось там, было покрыто толстым серым покрывалом пыли. Он подошел к столу и, смахнув с него рукавом пыль, взял вынутый из рамки фотопортрет своего отца.

— А где рамка отсюда? — крикнул он показавшейся из лестничного проема над полом голове Эстер.

— А, это… — Эстер небрежно махнула рукой. — Пойдемте ко мне в спальню, я вам покажу. Нет-нет, через дверь вы не пройдете, она закрыта снаружи, потому что сюда никто не ходит.

Фаберовскому пришлось опять спуститься по винтовой лестнице в гостиную, где на диване обессилено всхлипывала Пенелопа, и подняться на второй этаж уже по парадной лестнице.

— Я сделала из этой рамки премилую вещицу, — сказала Эстер, открывая дверь в одну из спален.

Царственным жестом она пригласила поляка и указала ему на туалетный столик, где рядом с огромным медным самоваром стояла фотография Артемия Ивановича на фоне знакомого уже Фаберовскому готического вокзала в Новом Петергофе. Верхний уголок фотографии, вставленной в рамку из-под портрета Фаберовского-старшего, был повязан черной траурной ленточкой.

— Мой милый жив, мой милый жив, — пропела Эстер, пританцовывая, подбежала к фотографии и, оставив на стекле мокрый отпечаток своих губ, сняла ленточку. Она протянула портрет поляку и очень удивилась, что тот не поцеловал фотографию, как она ожидала. Вместо этого Фаберовский освободил рамку от ее содержимого, и бросив карточку на пол, повернулся и ушел открывать кабинет.

— Но постойте, что вы делаете! — закричала Эстер, бросаясь за ним следом.

— Начинаю очищать свой дом от вашего дерьма.

Эстер замерла, хватая ртом воздух и не могла произнести ни слова в ответ. Фаберовский ногой вышиб замок в двери кабинета и исчез за нею.

— Пенни! — взвыла Эстер так, словно ей только что из-за портьеры явилось привидение, и бросилась вниз в гостиную. — Пенни, он хочет все выбросить! Все, все, что я с таким трудом выбрала и уговорила доктора Смита купить для тебя, он хочет выбросить! И аспидистры, и венские стулья, и все эти произведения искусств! Я не удивлюсь даже, если он начнет срывать мои чудные обои со стен!