Елизавета I - Маргарет Джордж

вместо давно запланированной поездки на воды в Бакстон мне по милости короля Филиппа пришлось отправиться совсем в другое место.

– Как только со всем этим будет покончено, поезжайте тотчас же, – сказала я. – Всеобщий благодарственный молебен состоится только в ноябре, в тридцатую годовщину моего восшествия на престол. К тому времени вы должны быть в добром здравии.

– Если это приказ, я вынужден повиноваться, – отвечал он. – Но со всеми текущими празднествами и торжествами мне совершенно не хочется уезжать из Лондона.

– Это приказ.

Я успела заметить, что ему нездоровится и он порой едва держится на ногах. Получив объяснение этому, я вздохнула с облегчением.

– Смотрите, смотрите! Вот он!

Лестер указал на Эссекса, который появился на ристалище в сопровождении своих людей, облаченных в коричневые с белым мундиры Деверё. Они подошли к проему галереи и отсалютовали мне, а Эссекс отвесил замысловатый поклон.

Затем был дан сигнал к началу турнира, и Эссекс открыл его поединком с графом Камберлендом. Я посмотрела на Лестера. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз участвовал в чем-то подобном, но моя память услужливо воспроизвела его образ. Молодой, стройный, полный сил, с огненными отблесками в волосах – вот каким я его помнила. Однако мужчина, сидевший сейчас со мною рядом, был седой как лунь, надсадно кашлял и трясся в ознобе. Ему были совершенно необходимы целительные воды Бакстона.

– Для своих двадцати он искусный боец, вы не находите? – заметил Лестер.

Двадцать лет. Самый расцвет.

– Да, – согласилась я.

– Пока я буду в Бакстоне, пускай он поживет в моих покоях в Сент-Джеймсском дворце. Он употребит это время с пользой. Я хотел бы, чтобы вы поближе с ним познакомились.

– Прекрасно, – отвечала я. – Мы будем играть в карты, танцевать – и ждать вашего возвращения.

Он взял меня за обе руки и по очереди поцеловал их, не отрывая губ чуть дольше необходимого.

– Мы так много пережили вместе, любовь моя, – произнес он негромко. – Но последние события были лучшими.

Три дня спустя он уехал. Ему, разумеется, пришлось взять с собой жену Летицию. Путь до Бакстона, который от Лондона отделяли без малого две сотни миль, он собирался проделать в несколько приемов, не торопясь, и заодно заглянуть по пути к сэру Генри Норрису в Райкот. Я отправила ему туда маленький подарок – ликер, который приготовила одна из моих фрейлин из меда с капелькой мяты.

У меня не было никаких зловещих предчувствий, совсем наоборот. Я представляла, как он получит мой подарок. Я представляла, как он отдыхает душой, путешествуя на природе, в кои-то веки наслаждается праздностью вдалеке от своих обязанностей; как целебные воды восстанавливают его телесные силы. Ликование, радость нашей победы и его военные успехи должны были ускорить выздоровление.

А потом Бёрли обратился ко мне с просьбой принять его без посторонних глаз. Он медленно вошел в мои покои и упал в кресло. Лицо его было искажено страданием, руки, сжимавшие подлокотники, побелели.

– Вам следовало послать гонца, – упрекнула я его. – Вы совсем себя не бережете. Не назначайте ненужных встреч.

– Эта совершенно необходима.

– Секретаря вполне хватило бы. – Я покачала головой. – Ваше рвение делает вам честь, но…

Выражение его лица заставило меня прикусить язык.

– Ох, если бы только эту весть вам мог принести кто-то другой!

– Что такое?

Я почувствовала, как в душе шевельнулся ледяной страх.

– Роберт Дадли умер.

– Нет, – против воли вырвалось у меня.

Этого не могло быть. Этого не должно было случиться.

– Он умер через восемь дней после отъезда из Лондона, – сказал Бёрли. – Доехал до Райкота, оттуда двинулся дальше, в Корнбери-парк. Там ему стало хуже, и он слег. Шесть дней спустя он скончался от злокачественной лихорадки. В хижине лесничего. Мне очень жаль.

Он уставился в пол, как будто не мог заставить себя взглянуть мне в лицо:

– Говорят, с его ложа виднелись деревья. Последнее зрелище, представшее его взгляду, должно быть… красиво.

Красиво… Деревья… Наверное, листья там уже начинали желтеть? Или оставались зелеными?

– Деревья, – произнесла я. – Деревья.

И тут из глаз у меня хлынули слезы.

Два дня я не выходила из своих покоев. Я не впускала к себе никого – ни Марджори, ни Кэтрин, ни Бланш, ни даже горничных. Я никогда не чуралась демонстрировать на людях счастье, но горе свое была не намерена показывать никому. Поэтому я ждала, когда оно утихнет, зная, что притупится лишь острота, само же горе никуда не денется.

Робкий стук в дверь подсказал, что принесли еду. Я не стала открывать. Потом снова постучали и под дверь просунули письмо. Я мгновенно узнала почерк: рука Роберта Дадли.

Получить письмо от того, кто только что скончался… В этом есть что-то загадочное и пугающее, словно с тобой говорят из могилы прерывающимся голосом. Глубокая печаль затопила меня, когда я дрожащими руками вскрыла письмо и стала читать.

Райкот, 29 августа

Смиреннейше прошу Ваше Величество простить Вашего бедного старого слугу за ту дерзость, с какой он осмелился справляться о том, как поживает моя прекрасная госпожа и в чем она обрела избавление от недавней боли, ибо главное, о чем я молю Господа, – это о ее добром здравии и долголетии. Что же до бедственного положения Вашего скромного слуги, я продолжаю принимать присланное Вами снадобье и нахожу, что оно помогает мне куда лучше, нежели прочие средства, каковыми меня пользовали. Засим, в надежде найти исцеление на водах, продолжая возносить горячие молитвы за счастливейшее избавление Вашего Величества, смиренно лобызаю Ваши ноги, из Вашего старого домика в Райкоте, утром сего дня вторника, в готовности возобновить мое путешествие. Остаюсь верный и преданный Вам слуга,

Р. Лестер

Сразу же по написании сего письма я получил подарок от Вашего Величества, доставленный мне юным Трейси.

Это не было какое-то тайное послание. Это было самое обычное письмо, шутливое, ласковое, полное надежд на будущее и беспокойства о знаках внимания. Он не предчувствовал скорую смерть. «Посреди жизни мы смертны», – говорится в погребальной молитве. Но на самом деле верно противоположное: посреди смерти мы полны жизни.

Как же мы ошибались. Нечто неумолимое все-таки разлучило нас.

На следующий день Бёрли приказал выломать дверь. Он обнаружил меня сидящей в совершенном спокойствии. Я готова была встать и жить дальше.

– Его похоронят в усыпальнице церкви в Уорике, – сказал Бёрли. – Рядом с сыном.

С его младшим сыном от Летиции, умершим в возрасте шести лет.

– Ясно.

Я не смогу присутствовать на похоронах, не смогу