На пороге Будущего - Петрова Анастасия Владимировна

Вместе с тем в Ианте существуют и бедняки, и нищие, хотя Евгении пока еще не приходилось слышать о голодных бунтах. Поразмыслив, она поняла, что в здешнем климате практически невозможно умереть от голода или холода. Земля чересчур изобильна. В любой речке можно наловить рыбы на обед и закусить фруктами с деревьев, растущих на каждом углу. Все леса страны (которых осталось не так уж много) принадлежат царю — только это смогло защитить зверей от поголовного истребления. Большая их часть считается заповедной, однако кое-где все же имеют право охотиться все граждане страны. Недостаток дичи восполняется бесчисленными стадами домашних животных и птицы.

Скорее всего, размышляла Евгения, именно переизбыток природных богатств тормозит прогресс. Здесь выплавляют первоклассную сталь, но не знают огнестрельного оружия; строят сложнейшие мосты и дамбы, но высшие слои общества не разделены на дворян и буржуа. Развитие идет по отличному от Земли пути, и невозможно предугадать, что будет через десять, через сто лет. Она и не пыталась угадывать. Кто она такая, чтобы решать подобные задачи? Вчерашняя школьница, она через год забудет все, что изучала одиннадцать лет. Здесь от нее требовались совсем другие умения.

Ее жизнь вовсе не была легкой и приятной. По крайней мере первое время, пока она не свыклась с местными законами. А их было предостаточно! Без строгого этикета не обойтись в обществе, разделенном на господ и слуг. Интуитивно Евгения поняла это в первый же день и, не осознавая того, сразу же постаралась встать вровень с господами. Уронить свое достоинство хотя бы в какой-нибудь мелочи значило потерять лицо навсегда. Знатные иантийцы рождаются со знанием этой непреложной истины, а Евгения сначала неосознанно, а затем и намеренно перенимала манеры своих новых друзей.

К незнакомым людям следует обращаться на «вы» до тех пор, пока узы дружбы или общего дела не позволят сблизиться. Мужчины и женщины называют друг друга «мой господин» и «моя госпожа», и точно так же они обращаются к царю и царице, подчеркивая свое почтение одной лишь интонацией. Не существует никаких «величеств», «сиятельств» и «светлостей», зато есть десяток тонов и полутонов, позволяющих собеседникам сразу же определить свой взаимный статус. Мужчины безупречно внимательны к женщинам, а тем позволяется в ответ проявить легкое кокетство. При встрече мужчина обязательно целует руку дамы, та отвечает наклоном головы. Друг друга рассы приветствуют, поднимая к лицу открытую ладонь, менее знатные склоняются перед более знатными. При этом в отношении подданных к царю существует множество нюансов. Замковый слуга может крикнуть: «Господин, беги скорей в конюшню, твоя кобыла ожеребилась!» — а первый министр и близкий друг Халена Бронк Калитерад на заседании Совета с холодной учтивостью произнесет: «Смею просить вас, государь, обратить внимание на этот отчет из Дафара…»

Евгении больше ни разу в жизни не пришлось мыть полы или самой шить себе одежду. Но она имела право сама чистить денник своего коня, приготовить обед мужу и его друзьям и читать вслух документы государственной важности, пока цирюльник бреет Халену бороду. Она училась обращаться к слугам с покровительственной вежливостью, к знакомым — с приветливым интересом, а к друзьям — с той остроумной легкостью, что выше всего ценилась в среде аристократов. Однако старые привычки оказались упрямы: она продолжала смотреть на каждого прямым открытым взглядом, который очень скоро полюбили все, от десятилетнего мальчика-пажа, державшего за спиной ужинающего царя винный кувшин, до строгого первосвященника Ханияра. И два-три десятка женщин, челядинов, гвардейцев и детей неизменно следовали за царицей, когда она обходила свой большой дом, распоряжалась сотней слуг, составляла меню на двести персон и выслушивала управителей имений своего мужа, приезжавших к ней со всех концов страны.

— Ты не думаешь! Думать нужно всегда. Лучше двигайся медленнее, но постоянно оценивай, что происходит!

Пеликен в очередной раз выбил меч из ее рук. От его удара по щиту левая рука еще гудела. Евгения отшвырнула щит, засучила рукава куртки, но телохранитель сдернул их обратно.

Хален уехал в порт. Евгения решила потренироваться с Пеликеном. Сегодня они впервые сменили деревянные мечи на стальные, да и щиты взяли тяжелые, прочные, не то что плетенки, с которыми тренировались раньше.

Евгения давно уже сшила себе наряд для тренировок. Поверх нижнего льняного платья она надевала длинную кожаную юбку с разрезами и такую же куртку. Толстая кожа предохраняла тело от ударов и не сковывала движений. Стоявший напротив Пеликен был в легкомысленной безрукавке, как и всегда: свою форму он надевал только во время дежурства. Это злило Евгению, поскольку означало, что он не принимает ее всерьез несмотря на то, что от деревянного меча ему досталось уже немало царапин и синяков. Но сталь — другое дело, она тяжелее и точнее. Если Евгения его достанет — царапиной не обойдешься… Пока однако ее атаки ничем не закончились. Он легко отбивался да еще находил возможность шутить.

— Продолжаем. Не бросайся на меня, как леопард на теленка. Следи за руками и корпусом.

Они повторили, потом еще раз и еще.

— Ты дышишь, как старая бабка! — кричал Пеликен. — Бабушка, который час? Не пора ли тебе вернуться к вязанию? Попробуй зайти справа. Я открываюсь. Успеешь?

Он умел разозлить ее с полуслова, обращаясь, как с неуклюжей неумехой. Разъярившись, она безоглядно бросалась в атаку и начинала ошибаться, над чем Пеликен тут же смеялся, и Евгения злилась еще сильнее. Кончилось все печально: она заставила его сделать несколько шагов назад и наступить на забытый щит. Пеликен запнулся, и она в последний миг успела отвести меч, всего лишь зацепив его руку. Это была уже не деревяшка — лезвие распороло кожу, и на белый от старости дощатый пол площадки для фехтования закапала кровь. Оказались перерезаны вены над запястьем, те, что проходят прямо под кожей. Евгения с изумлением увидела, как Пеликен побелел и зашатался. Она приобняла его и скорее повела к скамье. Упав на мраморное сиденье, он прислонился к стене и закрыл глаза.

— Дай руку!

Одной рукой она пыталась выпрямить мышцы, словно сведенные судорогой, а другой развязывала шнурок, что перетягивал ее косу. Как назло, на площадке никого не было: в этот полуденный час обитатели замка дремали в прохладном зале или в гамаках, растянутых между деревьями в парке. Даже девушки, неизменно сопровождавшие царицу, куда-то подевались. Кровь все текла и текла, заливая белые штаны Пеликена, шнурок запутался в волосах, а сам он ничем не собирался ей помочь.

— Ты можешь хотя бы открыть глаза? Это всего лишь твоя кровь! Ты только вчера рассказывал мне, скольких дикарей убил два года назад. Тогда ты тоже на них не смотрел?

— На свою кровь я смотреть не могу, — процедил Пеликен сквозь зубы.

Его бритое лицо с кожей нежной, как у девушки, побледнело, и только на скулах алели пятна. Евгении оставалось лишь покрепче пережать руку ниже пореза. От его испуга ей тоже стало не по себе. Рассеянно водя пальцами над раной, она бормотала по-русски, успокаивая сама себя:

— Кровь, уймись, рана, затянись. Порез ерундовый, главное, чтобы кровь скорее свернулась и закрыла его. Наложим чистую повязку, и через пару дней ты об этом и не вспомнишь…

Она увидела рядом со скамьей кувшин. Кто-то из подруг перед тренировкой поставил его здесь, чтобы царица могла освежиться холодной водой. Евгения дотянулась до него, полила рану, продолжая уговаривать:

— Уймись, кровь, уймись! — а потом еще и закрыла ее обеими руками, словно пытаясь остановить кровь силой мысли.

Пеликен наконец открыл глаза и как-то странно взглянул на нее. Перевел взгляд на руку. Евгения отняла ладони. Линия пореза была совершенно чистая, не кровила, и края ее соединились. Припухлость на глазах спадала, и через минуту на месте глубокого пореза осталась лишь красная царапина. Пеликен вновь прижал к ней ладонь Евгении.