Тихая застава - Валерий Поволяев

Неужто кто-то кого-то решил продырявить из «макарова»? Кто кого? Десантник пограничника, вольнонаемный военного, чужак местного жителя, украинец таджика или, наоборот, таджик украинца? Тут всякое может быть.

Хорошо, что пленного дурачка-счетовода успели увезти, его-то ребята могли шлепнуть. А с другой стороны, за что шлепать-то? Разведка откатилась за Пяндж несолоно хлебавши, ни у пограничников, ни у десантников ни одной потери. Никого даже не поцарапало. Тьфу, тьфу!

При таких исходах ребята обычно бывают спокойны.

Он пробежал мимо слесарки – металлического сарая с простеньким набором инструментов и тисками, который никогда не пустовал, в нем всегда кто-нибудь что-нибудь чинил, латал дыры в проржавевшем имуществе, мимо хозяйственного блока, вынырнул к забору, которым была обнесена застава. Остановился. От резких движений в горах всегда осекается, опасно останавливается дыхание, перетягивает горло, может вообще умолкнуть сердце, – схватился рукою за шею, закашлялся. Живот пробила боль. Панкову показалось, что его сейчас вообще вывернет наизнанку, будет рвать кровью.

– Стой! – просипел он с трудом, стараясь накрыть сердце собственной грудной клеткой. – Прекрати стрельбу! Стой!

Человек, который стрелял, не услышал Панкова. Это был прапорщик из десантной группы, заведовавший у Бобровского нехитрым хозяйством – нитками, мылом, патронами. Фамилия его вылетела у Панкова из головы.

Прапорщик, испуганно кривясь лицом, стрелял по змее, вставшей на хвост в боевой позе. Это была крупная красивая кобра с раздувшимся ярким капюшоном. Хоть и стрелял прапорщик прицельно, но всякий раз промахивался и ругался. Подойти к змее ближе боялся – та могла оказаться проворнее пули и в отчаянном прыжке достать человека.

Что-то очень уж рано змеи начали выползать из своих нор – солнце ведь пока еще не такое сильное, что на нем можно загорать. Но факт остается фактом, и его надо принять к сведению: змеи начали выбираться из зимних укрытий. Выходит, Трассер был прав, говоря, что здешние змеи – пташки ранние. Или кто там это утверждал? Дуров?

– Прекрати стрельбу! – вновь прокричал Панков, и прапорщик опять не услышал его.

Он в очередной раз прицелился, нажал на спусковой крючок, черный короткий ствол пистолета дернулся, подпрыгнул вверх, змея едва уловимо качнулась влево, пуля же выщербила кусок бетонного ограждения справа, высекла густой сноп искр и с сочным вжиканьем унеслась в пространство. Прапорщик прицелился в змею снова. Панков понял, что тот никогда не сумеет застрелить кобру.

Змея не уходила, она словно бы специально ждала очередного выстрела, дразнила прапорщика, выводила его из себя. Прапорщик вновь, в пятый или шестой раз, нажал на спуск. Выстрелы звучали громко, будто из крупнокалиберного ствола, звук усиливался эхом, отскакивал от камней, двоился, троился, и всякий одинокий выстрел в кишлак приносился, наверное, пулеметной очередью.

Кобра на этот раз стремительно нырнула вправо, пуля выщербила кусок забора слева, обдала змею пылью, крошевом, выбила, как и прежде, огонь, со свистом ушла в сторону.

– Во гадюка! Це гадюка, так гадюка! – испуганно и одновременно изумленно воскликнул прапорщик – хохол из глухой украинской глубинки, который переиначивает на свой лад треть слов и половину букв, «г», например, произносит, как «гх», а «це» – вообще любимая присказка, звучит как обязательная приставка почти к каждому предложению.

Прапорщик выстрелил снова. Змея стремительно, почти неуловимо вильнула своим бескостным телом, уходя от пули, пуля вновь зло и бессильно впилась в бетон, прапорщик опять нажал на спусковой крючок. В ответ послышалось пустое клацанье – прапорщик расстрелял всю обойму.

– Ы-ы-ы, ы-ы, – завздыхал, заныл прапорщик, окончательно поддаваясь страху, отступил от змеи – ему показалось, что она сейчас кинется на него, вцепится кривыми ядовитыми зубами в ногу, – ы-ы, ы-ы…

Круто развернувшись, прапорщик совершил длинный козлиный прыжок и столкнулся с Панковым. Глаза у него выкатились из глазниц, поблескивали мокро, по лицу тек пот.

– Ы-ы-ы-ы, – вновь немо, испуганно взвыл прапорщик, показал пальцем в сторону змеи.

– Как твоя фамилия? – холодно, на «ты», хотя никогда не позволял себе «тыкать» незнакомым людям, спросил Панков.

– Ы-ы-ы, ы-ы, – выкатывая глаза еще больше, промычал прапорщик, он, похоже, не слышал вопроса капитана, испуганно оглядывался на змею. – Ы-ы!

– Ладно, иди! – капитан махнул рукой. – Иди! Со змеей я сам разберусь.

На этот раз до прапорщика дошло, он с гулким лошадиным топотом понесся прочь. Капитан сделал шаг к кобре. Та снова обеспокоено поднялась на хвост.

– Тихо, тихо, – сказал ей капитан, – я тебе ничего не сделаю. Тихо!

Змея эта словно бы понимала язык человека, – а может, она действительно понимала и была сообразительна, как собака, всю жизнь находившаяся рядом с человеком и великолепно знающая его повадки, – послушалась и опустилась на землю.

И раньше слышал Панков, что реакция кобры сродни молнии, но чтобы она могла так ловко уходить от пули – видел впервые. Прапорщик стрелял в нее почти в упор, и тем не менее змея успевала засечь пулю, она видела ее полет и уходила в сторону, уклоняясь от свинца. Панков и сам был изумлен не меньше прапорщика, только соображение в отличие от этого специалиста по хозяйственному мылу не потерял. А бедный прапор не только соображение потерял, но и речь. Как бы вообще заикой не остался.

Кобра – змея благородная, она никогда не нападает на человека первой – в отличие, например, от гюрзы. Та может подползти со спины, исподтишка, совершенно беззвучно, и прыгнуть. Таких случаев было много. Теперь надо будет ломать голову, как защитить солдат от змеиных укусов. Рукава шинелей – это лишь половина всех забот.

Ведь кобра, отогревшаяся у себя в норе и вылезшая на обдуваемое ветерком место, чтобы подышать свежим воздухом, – первая ласточка. Скоро этих змей будет, как кузнечиков в июньской траве, – куда ни ступи, всюду будут шипеть змеи.

Панков подозревал, что у него в доме тоже живет змея. Кобра. Он ни разу ее не видел: она всегда исчезала до того, как Панков появлялся в своей квартирке, вычисляя его шаги среди десятков других шагов, и никогда не ошибалась.

Кобра сторожила его жилье не хуже собаки – в дом никто никогда не проникал, в нем не могли завестись ни мыши, ни крысы – кобра мигом расправлялась с любым грызуном, забредающим в его «хоромы».

– А теперь уходи, – сказал Панков кобре, – театральное представление окончено. Всё!

Змея чуть приподнялась, капюшон у нее стремительно раздулся и тут же упал, она что-то прошипела Панкову – вполне возможно, сказала ему, что все поняла, – и тихо поползла вдоль низкой бетонной стенки, у которой ее засек и обнаружил прапорщик.