Дочь Водяного (СИ) - Токарева Оксана "Белый лев"

— Стойте, прекратите! — разорялась Елена Ищеева. — Вы разве не понимаете, что это все происки этого блаженного с дудочкой?

Она поначалу тоже пыталась выстроить щит, но потом один из охранников, следуя инструкциям, сбил ее на пол и упал сверху с простреленным черепом.

Михаил бы с радостью последовал ее примеру. Но он продолжал прикрывать пленников и лишь наблюдал, как расстрелянные заложники, замученные насмерть военнопленные, солдаты, которым отказали в последнем пристанище, вершат свой суд. Они наводили мороки, сбивали прицелы, подталкивали, заставляя стрелять не только в охранников, но и палить друг в друга. Тем более что любители расширять сознание при помощи травки и так ловили неслабые трипы. Ибо никакие лозунги о борьбе за веру и независимость, никакие красивые слова и великие идеи не способны оправдать убийство безоружных, пытки и глумление над мертвыми. Да и у телохранителей в прошлом, как выяснилось, хватало неотмщенных теней.

Чуть в стороне держались призраки обитателей башни. Они не пытались вникнуть в разборки гяуров, но именно они обрушили первую лестницу, спровоцировав бойню, и теперь удовлетворенно наблюдали за свершением кровной мести. Не стоило потомкам убийц спускаться в долину и селиться там, где все еще бродили неупокоенные и неотмщенные души жертв.

Когда последний из боевиков упал, скошенный очередью охранника, который и сам в следующий миг захрипел, захлебываясь кровью, тени защитников башни сначала померкли, а потом растворились, чтобы навсегда уйти в чертоги предков и далее, куда назначит Судья. Тени солдат и мирных жителей тоже делались более светлыми, похожими на закатные облака, устремляясь куда-то к горизонту. Старый шаман, заключенный в зеркало Нави, провожал их тоскливым взглядом.

— Бывай, салага, — попрощался Анатолий Тихонович Петров, ступая на дорогу, проложенную последним солнечным лучом. — Дай этой стерве, которая подставила нас с Санькой и Бергеном, в бубен хорошенько!

Михаил хотел бы последовать этому напутствию, но сам едва держался на ногах. Его мутило, перед глазами плыла рябь, носом и, кажется, уже горлом шла кровь.

Меж тем его противница сдаваться не собиралась. Удовлетворенно оглядывая картину побоища, она на одной оси с зеркалом Нави, откуда ей навстречу угодливо тянулась тьма, чертила новый круг, собирая в него колоссальный энергетический выплеск нескольких десятков прерванных жизней.

— Что она делает? — шепотом спросил Саня Боровиков.

— Использует магию крови, чтобы открыть портал, — пояснил Михаил, спешно разрезая ремни на руках и ногах пленников.

— Мы можем ей помешать? — спросил Берген Хотоев, разминая распухшие запястья.

Михаил не ответил, ощущая, как в руках Елены Ищеевой собирается колоссальная сила. Он не знал, входила ли в ее изначальные планы гибель боевиков и охраны, но чувствовал себя одураченным. Тем более что сейчас он не мог ни созвать духов, ни построить щит, а круг возле опорного столба, в центре которого они стояли, находился как раз между ведьмой и ее зеркалом и постепенно сжимался.

Тьма медленно заполняла собой всю башню, с урчанием обгладывая мертвые тела, подбираясь к живым. При таком соотношении сил для ритуала возврата требовалось лишь принести в жертву закрывшего портал шамана, и Михаил, не раздумывая, прыгнул бы в вечность, если бы это могло его противнице помешать.

В отчаянии он уже поднес к и без того окровавленному горлу руку с ножом… и наткнулся на оберег Ланы. Дальше он действовал совершенно импульсивно, движимый скорее отчаянием, нежели здравым смыслом. Разорвав шнурок, он швырнул оберег в ненасытное жерло зеркала Нави и упал на пол ничком, из боли и крови выстроив щит и накрыв товарищей, понятия не имея, к каким последствиям приведет его поступок. Впрочем, подспудно он понимал, что подаренный Ланой амулет сам направлял его руку.

Башня застонала и содрогнулась, портал стремительно начал закрываться. Михаил услышал дикий вопль Елены. Зеркало Нави, втягивая в себя всю собранную с помощью магии крови энергию, тащило в исподний мир и не успевшую прервать ритуал ведьму. Нескольких минут не прошло, как Ищеева оказалась заперта в ловушке темного зазеркалья, там, куда она собиралась отправить Михаила. А еще через миг зеркало просто исчезло, а в проеме входа появился Артем Соколов.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Под колокольный звон

На этот раз Михаил очнулся только в медсанчасти, куда их вместе с Бергеном Хотоевым и Саней Боровиковым доставил Артем Соколов. Освобожденные пленники чувствовали себя в целом удовлетворительно, хотя в свое спасение верили с трудом.

— Я же велел, если до вечера не вернусь, запросить огневую поддержку, — медленно приходя в себя, напомнил Михаил участникам их рискового предприятия.

— Нам штатские не указ, — лукаво улыбнулся Соколов.

Потом он признался, что именно так и собирался поступить, но тут боевики на склонах открыли друг по другу беспорядочную стрельбу, а в башне и просто началось какое-то светопреставление.

— Ну, мы дождались, пока все стихнет, и решили сначала проверить, — пояснил сержант. — А там живых, кроме вас троих, никого нет. И баба эта куда-то пропала.

Берген Хотоев и Саня Боровиков переглянулись с Михаилом и ничего не сказали.

Впрочем, загадочным исчезновением Елены Ищеевой куда больше интересовался Боровиков-старший, который специально отправился в командировку на Кавказ, чтобы отомстить за гибель брата, а вместо того обрел его живым и почти невредимым.

— До самой смерти не забуду, — не зная, как еще выразить благодарность, крепко жал он Михаилу руку. — Я теперь твой должник.

Зато в редакции записанный со слов Бергена и Сани очерк о похищениях людей и издевательствах над пленными завернули, даже толком не прочитав.

— Какие зверства, какая торговля людьми? — возмутился начальник отдела. — Можно подумать, ты пишешь передовицу для газеты «Истина» или «Социалистическая Россия»! Хотя и там сейчас такое не печатают. Мы свободное издание, а не рупор власти!

— Поэтому мы должны оправдывать террористов? — вспылил Михаил, вспоминая тени убитых и замученных, которым только поединок двух схлестнувшихся между собой шаманов дал невероятную возможность взыскать за кровь и боль, а ведь сколько оставалось неотмщенных.

— Не террористов, а борцов за свободу, — строго глянул на него редактор.

Понятное дело, что о своих приключениях в сторожевой башне Михаил не писал. И так жители аула, видимо, что-то подозревавшие, требовали провести расследование убийства сородичей.

— Да они что там, охренели, свои бандитские разборки вешать на военных? — возмущался Сергей Боровиков, участвовавший в следственных мероприятиях.

Брошенный возле башни Гелендваген и положение тел убедили даже международных наблюдателей в том, что боевики и охранники Елены Ищеевой просто что-то не поделили. Саму бизнес-леди объявили в розыск. По поводу судьбы пленных жители аула в подробности вдаваться не стали.

Михаил понял, что спорить с редактором дело не менее бесполезное, нежели пытаться вывести на чистую воду одноруких бандитов и прочие игральные автоматы, плодившиеся по городам и весям, кажется, быстрее ларьков с паленой водкой. Потому, написав отчет о результатах официального расследования событий в башне, изложив версию международных наблюдателей и прокуратуры, с радостью взялся за мирный и почти сусальный репортаж о подготовке к девятисотлетию Рязани. Тем более что командировка давала возможность в рабочее время вырваться в деревню, а он хотел помириться с дедом Овтаем, который еще после поездки в Наукоград был на него сердит.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— А я тебе говорил, что следовало все этапы посвящения пройти, прежде чем лезть с дудочкой в пекло! — ворчал старый волхв, который из своей избушки-домовины на границе миров присматривал за внуком. — Дело шамана подчинять духов, а не шашкой махать, как мои безумные сыновья, которым приспичило зачем-то советскую власть защищать. Можно подумать, много хорошего им эта власть принесла. И государства путного построить не смогли, и традицию семейную не сохранили, — добавил он, возлагая на ушедших в Красную Армию сыновей ответственность за создание, а потом заодно и развал Союза.