Съешь меня - Аньес Дезарт

— До встречи, Бен, — попрощался один из них.

— Что за бардак? — раздраженно спросила я у Венсана.

Медленно оглядела незнакомую публику, собравшуюся «У меня», хотя я никого не приглашала. На витрине не написано: круглосуточное обслуживание. «У меня» не пивная, не бар. Поздно щелкать клювом. Нелюбовь к названиям сыграла со мной злую шутку. Я не решилась встать за стойку. Пусть окружающие считают, что я такая же посетительница, сижу с приятелем, пью кофе. Не знаю, пришлось ли мне по вкусу открытие, что я так мало значу в собственном предприятии. В то же время меня разбирал смех.

— Бен — паренек местный, — объяснил Венсан причину внезапной популярности моего ресторана. — Его тут все знают. Жизнь у него — как бы это сказать? — была непростой. Он много на улице болтался. Родители у него…

Он умолк. Не потому, что раздумал посвятить меня в семейные тайны официанта Бена, а потому, что я внезапно вскочила и заторопилась к своему благодетелю, чтобы выяснить, почем он берет за чашку кофе. Мы с ним не успели договориться о ценах. А касса между тем звенела вовсю. Воистину мое легкомыслие беспредельно!

Бен шепотом сообщил, что берет за кофе один евро в зале и семьдесят пять сантимов у стойки. Да, дешево, он это знает, но считает, что так и нужно, таков мой стиль. Зато за белое вино — целых три евро. Втридорога. А как иначе? Если не повысить цены на алкоголь, соберешь у себя всех окрестных выпивох. Он знает, что с ними я вряд ли слажу, не стоит и пробовать.

— А за ананасовый сок?

— Два евро двадцать.

Зачем понадобились эти двадцать сантимов? Бен их взял с потолка, доверившись своему коммерческому инстинкту. Два двадцать звучит солидно. Заманчиво. У гостя создается впечатление, будто он сэкономил тридцать сантимов. Их-то он и добавляет для ровного счета в качестве чаевых. Прямая выгода.

Уходя, Венсан положил на стол один евро. Я уставилась на монетку. Она сияла полной серебряной луной на темно-бордовом пластике. Возвещала новую эру. Я не решалась взять ее. Подняла глаза на Венсана. Он улыбнулся.

— Мазел тов, — сказал он. — Это тебе на счастье.

Глава 14

С появлением Бена я наконец вздохнула. Венсан помог мне разобраться со взносами, страховыми полисами и прочими бумажонками. Я ведь теперь частная предпринимательница. И потому у меня собралась целая коллекция налоговых уведомлений, счетов, судебных предписаний. Зловещий снежный ком, увеличивающийся день ото дня. Я не разбирала бумаги, сваливала их в одну кучу и ждала, когда же разразится буря. Впрочем, когда столько бурь пережито, незачем бояться еще одной. Я стремилась к простоте, а моя жизнь все усложнялась и усложнялась. К необходимости различать сон и явь, мечту и действительность, что само по себе непросто, прибавилась еще одна задача. Пришлось отделить мир реальный от мира виртуального. Реальный мир — это будни в ресторане. Посетители, заказы. Еда, что появляется на тарелках и исчезает в желудках. Пополнение запасов, закупка напитков. Приготовление всевозможных блюд, чистка овощей. Счета, монеты, купюры, чеки. Особые столики для завсегдатаев, милый лепет детей, радость взрослых. Виртуальный — все, что приходит ко мне по почте и тут же исчезает в многочисленных ящиках. Бланки, повестки, написанные варварским языком, так что я не снисхожу до ответа. Столбцы чисел неизменно в одной и той же графе: дебет. Я казалась себе землей, томимой засухой, лишенной грунтовых вод, превращенной в летучую пыль. Бесплодной землей, которую не могут напоить даже летние ливни и грозы. Не знаю почему, но денежный поток, текущий в кассу, никак не мог насытить пересохших подземных глубин. Ни капли не попадало в глотку истомленного жаждой бумажного чудища.

Однажды утром Бен заявил, что дальше так продолжаться не может.

— У нас не приток, а сплошные утечки, — сказал он с досадой.

— Почему же? — возразила я. — А приток посетителей? С тех пор как ты здесь работаешь, люди выстраиваются в очередь, желая к нам попасть. У нас три смены днем и три смены вечером. Работает столовая для детей. Скоро мы наладим продажу блюд на вынос.

Ни слова не говоря, Бен принялся выдвигать ящики маленького письменного стола, который примостился между стенным шкафом и раковиной. Я нашла его возле мусорных ящиков на улице Фоли-Мерикур и использовала в качестве секретера, колоды для рубки мяса и ночного столика. Ящик за ящиком выплевывали свое содержимое, на полу росла груда разноцветных бумажек. Меня охватил нестерпимый стыд. Я не могла поднять глаз на Бена. И думала: когда же я, наконец, избавлюсь от этого чувства? Мне хотелось как-то оправдаться перед Беном, попросить у него прощения за ту ненормальную роль, что я навязывала ему. Вечно у меня все шиворот-навыворот. Я ведь старшая, и должна была бы служить ему опорой, защитой, направлять, наставлять на путь истинный. У Бена никакого житейского опыта. Ему следовало искать у меня поддержки, прислушиваться к моему мнению, внимать назидательным рассказам из жизни, пожинать плоды моей мудрости. У нас же, наоборот, не я, а он замечает первым расставленные ловушки. Взрослый, рассудительный, предусмотрительный Бен попросил десять евро, собираясь наведаться в Офисную службу.

— Это еще что такое? — спросила я в ужасе.

Слово «служба» напомнило мне о церкви и об армии. Слово «офис» вызвало ассоциацию с моими многочисленными кредиторами. Я испугалась, что Бен донесет на меня в налоговую службу, после чего по мне отслужат службу заупокойную.

— Всего лишь писчебумажный склад, — объяснил он.

— А тебе не кажется, что у меня бумаг и без того выше крыши?

Бен засмеялся. Попросил не беспокоиться. Пообещал, что все уладит.

Он ушел. Глядя, как его нескладная фигура растворилась в сумраке зимнего утра, я ощутила острую жалость. Бедный цыпленок! Пытается спасти глупую старую курицу.

В ожидании Бена я приготовила песочное печенье — подам его с инжиром, сбрызнутым виски, и ванильным кремом. Поставила в духовку бараньи лопатки, нашпигованные чесноком, почистила сельдерей и белую свеклу, чтобы глазировать их жженым сахаром. Разрезала пополам виноградинку. Посмотрела на зеленую мякоть, блестящую, студенистую. Слеза упала на мерцающую половинку, за ней вторая, третья, и вот уже виноградина солона от слез. Время прилива, подумала я. Прочь! Прочь! Прочь! — колотилось сердце. Мне хотелось бежать прочь от самой себя. Но разве убежишь от надвигающейся волны воспоминаний? Как избавиться от прошлого? Чтобы ничто не бередило ран, не отзывалось болью, не мучило? Как заставить эхо умолкнуть? Освободиться от нескончаемых повторов? Почему ампутированная нога вечно ноет, равно как и отсеченная часть души? Почему мы упорно совершаем те же ошибки? Мы так носимся с собственной глупостью, со своей безответственностью, беззаботностью! Любой другой на моем месте воспользовался бы неслыханной удачей и повел бы дело с размахом и прибылью. А удача мне привалила немалая! Подумать только! Получила кредит по фальшивым бумагам, заручилась поддержкой соседей, наняла лучшего в Париже официанта! Любой, но только не я, извлек бы максимум пользы. Но моя безалаберность вечно всему вредит. Это у меня просто болезнь какая-то, чего бы я не дала, лишь бы от нее избавиться! Я неизменно скатываюсь в яму. Ни на что не гожусь. Будто наркоманка — неуравновешенная, непредсказуемая, одержимая страхами. Вновь повторяется та же ситуация, перекликается с прежней, словно пункт и контрапункт. Главные герои похожи между собой: оба молоды, оба выступают моими судьями. Бен мягок и снисходителен; Гуго неумолим и строг. Сын, обличающий преступную мать. Они оба правы. Я виновата перед ними.

Хотя я так старалась, на свой лад стремилась к совершенству. Поначалу моя энергия и предприимчивость творили чудеса. Разве я не была образцовой матерью?

Я попыталась сложить две половинки виноградины. Они склеились. Едкие слезы обжигали мне щеки.

Разве я не была образцовой матерью?

След от ножа на виноградной кожице изгладился, шва не осталось, виноградина цела, прозрачная оболочка ее защитила.

Разве я не была образцовой матерью?

Слезы полились градом. Руки тряслись. Я выронила виноградину. Она упала. И вновь распалась на две половинки.

Пушистые свитера. Шарфы обязательно мягкие. Ни одной уродливой шапки. Штанишки не жали в поясе. Майки всегда чистейшие. Обувь удобная и мягкая. На ночь истории, сказки, легенды, мифы. На столе цветные скатерти, яркие тарелки. На каждой — волшебный замок, прекрасный пейзаж из всего самого свежего и вкусного. На потолок детской я наклеила светящиеся звезды, расположив их точь-в-точь как на карте звездного неба. Едва шею не свернула, балансируя на табуретке. По вечерам перед сном мы вместе любовались созвездиями. Я называла их одно за другим. В кино и в театр непременно брали с собой пожевать что-то вкусненькое: миндаль, сушеные бананы, манго. На обратном пути обсуждали фильм или спектакль. Гуго рассуждал так здраво. Все понимал. Очень рано у него проявились задатки логического мышления. Его интеллект поражал меня, как поражает мертвый безмолвный космос. Я застывала от изумления.