Черный дембель. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

моей прошлой жизни, им снова написали неверное расписание — лишь в последние минуты первокурсникам сообщили, что у них тоже будет лекция по высшей математике. Я усмехнулся, покачал головой и потопал по ступеням к верхним рядам, откуда мне махал рукой Вася Ковальчук.

* * *

На лекции по высшей математике я едва ли не впервые с тех пор, как вернулся в свою молодость, в полной мене ощутил дежавю. Потому что ни появление Котовой, ни моё изменившееся поведение не повлияли на профессора Баранова. Я слушал лекцию, смотрел на преподавателя и понимал: узнаю каждый его жест, каждую фразу. Первая лекция в институте (ленинский урок я за таковую не считал) проходила строго по уже известному мне сценарию. Я предугадывал направление, в котором в тот или иной момент шагнёт преподаватель, вспоминал шутки профессора и их очерёдность (сегодня Баран явился к нам с коньячным выхлопом и в хорошем настроении). В восторг меня это явление не привело — пару раз по моей спине пробегала волна холода.

Студенты скрипели шариковыми ручками: прилежно вели конспект лекции. Выводил корявый текст на страницах и сидевший справа от меня Вася. Я часто поглядывал на него, будто его кучерявые волосы убеждали: я не сошёл с ума и не вижу ночной кошмар. В прошлой жизни на месте Ковальчука сидел Кирилл. Я не нашёл в памяти, где находился на той лекции Василий. Не вспомнил, какое место в аудитории тогда занимала Наташа Торопова: в первые дни и месяцы я её почти не замечал. А вот рыжие круглолицые девчонки из группы «лётчиков» сидели вот так же: едва ли не нос к носу с профессором. Наш староста тоже тогда восседал в центральном ряду в окружении сформировавшейся вокруг него ещё в колхозе свиты. А за окном вот точно так же покачивали ветвями деревья.

Я невольно отыскал взглядом в первых рядах затылок Котовой — Лена внимательно слушала рассказы вдохновлённого хорошей погодой и коньяком профессора. Представил, что не поехал бы в день своего возвращения к её дому. Сообразил: тогда бы по известному сценарию пошли и многие другие уже пережитые мной однажды события. Навстречу бы мне в посёлке шли те же люди, что и тогда. Мама и папа повторили бы при встрече со мной уже произнесённые ими же (но в другой реальности) фразы. Представил, что воспринял бы своих родственников и знакомых вот так же, как сейчас Баранова: запрограммированными на выполнение конкретных функций машинами. Мысленно поблагодарил Котову за то, что с её появлением я переживал подобные «повторы» нечасто.

Следующие лекции походили на первую. Преподаватели выглядели для меня отрабатывавшими заложенную в них программу роботами. Я не предполагал, что эти занятия настолько хорошо мне запомнились. Должно быть, первый учебный день в прошлый раз произвёл на меня сильное впечатление — поэтому я и вспомнил его сейчас (через пятьдесят лет). Впечатлил он меня и сегодня. На большой перемене комсомолки оставили моего брата в покое: Инга убежала по «комсомольским» делам, а Котова с подругой ушли «по женским». Я почувствовал (на нервной почве) зверский голод. Но не воспользовался советом Васи: не посетил институтскую столовую (где продавали вкусную манную кашу «всего» по тринадцать копеек за порцию). Я повёл брата и Артурчика в вестибюль к лотку с пирожками.

Нюх меня не обманул. Лоток со свежей выпечкой оказался на привычном месте: у стены, между статуями советских героев-инженеров. Очередь около лотка выстроилась немаленькая, но продвигалась шустро. Потому что «шустрил» торговавший изделиями институтских поваров невысокий широкоплечий рыжий парнишка. Я взглянул на его посыпанный веснушками курносый нос — будто по волшебству всплыло в памяти имя этого студента: Вова Красильников, «машинист» с четвёртого курса. Я вспомнил, что Красильников часто выполнял «комсомольское задание» по сбыту мучных изделий. С особенной охотой он продавал беляши по девятнадцать копеек за штуку. Копейка для сдачи у него не находилась никогда. На это обстоятельство мне в прошлом указал Артурчик.

Но я Красильникова сегодня не обогатил. Вручил ему без сдачи рубль и девяносто копеек за десяток беляшей. Повёл брата и Прохорова на улицу: на «наше» место, которое мы облюбовали для посиделок с пирожками в моей прошлой жизни. На лавке под кроной каштана сидели две наши сокурсницы: рыжие девчонки из группы «лётчиков». Девчонки не обрадовались нашему соседству. Они поначалу фыркнули и отвернулись. Но я не постеснялся: потеснил их к краю скамьи. Девицы одарили меня гневными взглядами, освободили посадочные места для Кира и Артура, направились к входу в главный корпус института. Я вручил брату и Артурчику по беляшу; взглянул, как обиженные девицы виляли бёдрами. Затолкал сразу половину беляша в рот и одобрительно хмыкнул.

— Знаете, пацаны, — сказал я, — всё же жизнь замечательная штука. А беляши делают её ещё лучше.

* * *

После занятий Артурчик в компании Васи Ковалёва и Инги Рауде направились к общежитию (Прохоров сказал, что вещи ему по окончании рабочего дня привезёт в общагу отец). Мы с Кириллом отправились домой за приготовленными ещё вчера свёртками и сумками. Снова ехали в трамвае до своей остановки вместе с Котовой и Тороповой. Девчонки нам поведали, что переедут в общежитие в воскресенье. Кирилл сообщил девицам, что у нас уже заказано такси (с вызовом машины нам вчера помог Илья Владимирович: оказалось, что в нынешнее время это не такое и простое дело). Кир похвастался комсомолкам, что грядущую ночь мы проведём уже не дома, в своей общежитской комнате.

По пути к посёлку я заглянул в «Универсам» и купил там триста грамм конфет «Раковые шейки» — для бабы Любы.

* * *

Из такси мы выгрузились на углу общежития.

И уже через пять минут (загруженные вещами, как верблюды торгового каравана) предстали пред светлыми очами вахтёрши.

Я угадал: сегодня дежурила маленькая (не выше полутора метров) голубоглазая женщина с уложенными на затылке в замысловатый узел седыми волосами. Такой я ей и запомнил: строгой, с сеточкой мелких морщин у глаз и с тёплым серым платком на плечах. Вахтёрша осмотрела меня и Кирилла с ног до головы, всплеснула руками.

— Ох, мамочки! — сказала она (с едва заметной иронией в голосе). — Бедные ваши родители. Это сколько ж они на вас харчей извели?

Я улыбнулся и произнёс:

— Здравствуйте, Любовь Фёдоровна.

— Кто такие? — спросила вахтёрша. — Чего надо?

Мы предъявили пропуска — их нам ещё вчера вручил Прохоров.

Вахтёрша надела очки, внимательно изучила наши документы.

— Четыреста тринадцатая, — сказала