Гоблин – император - Кэтрин Эддисон

Потом пришли Свидетели Коражаса. Вероятно, предположил Майя, это самая легкая часть действа, от него требовалось только сидеть на неудобном и жестком стуле в зале для аудиенций на первом этаже Алсетмерета, и принимать протянутые к нему руки. Труднее пришлось Свидетелям, которые должны были запомнить длинные архаичные формулы клятвы и повторить их без запинки. Учитывая долгий срок правления Варенечибела, вряд ли кто-нибудь из них приносил эту присягу больше одного раза.

Девять Свидетелей составляли Коражас, и каждый из них управлял своей маленькой империей. Свидетели опускались на колени, и Майя, принимая клятвы, спрашивал себя, которые из них готовы быть верны ему самому, или же они, подобно Чавару, демонстрируют лояльность лишь в память о прежнем Императоре. Вслед за ними принесли присягу Адремаза и капитан гвардии Унтеленейса, немного испугавший Майю своими доспехами, регалиями рыцарей Анмуры и свирепым выражением лица.

Следующими вошли пять князей, и Майя, немного рассеянный от волнения и голода, вздрогнул, встретившись глазами с князем Че-Атамаром, словно увидел привидение. Когда князь давал обет, Майя низко наклонился вперед и очень тихо сказал:

— Не вините себя ни в чем, вы были не в силах спасти их.

Князь бросил на него потрясенный взгляд, но потом его глаза затуманились, и он все еще задумчиво хмурился, когда выходил из зала вслед за остальными.

Клятвы Драхада пугали Майю почти как сама коронация. Вдовствующая Императрица, его сводные сестры Немран и Ведеро, вдова его сводного брата Немолиса и трое ее детей, невеста сводного брата Кириса и последняя в их ряду, Арбелан Драхаран, первая жена Варенечибела, отвергнутая Императором за свое бесплодие тридцать лет назад, но никогда не терявшая связи с Домом Драхада. И Сору и Шевеан, принцесса Унтеленейса, бросали на нее обиженные косые взгляды, которые Арбелан стойко игнорировала.

Арбелан Драхаран была высокой женщиной пятидесяти с лишним лет, с гордой осанкой и яркими голубыми глазами. Рядом с ней Сору еще больше напоминала куклу, а Немран и Шевеан казались просто капризными девочками. Стано Бажевин, невеста Кириса, была просто ничтожеством, еще одной бесцветной женщиной в черном. Одна лишь Ведеро заслуживала пристального внимания.

Эрцгерцогиня Ведеро Драхарин была крупной женщиной, на два дюйма выше Майи, широкая в плечах и бедрах. Волосы ее были гладкими, как белый шелк, а глаза серыми, как у всех истинных Драхада; лицо с крупными, но правильными чертами хранило выражение сдержанного достоинства. Черный цвет не шел ей, и по серому оттенку кожи и покрасневшим векам Майя понял, что она плакала, и теперь всеми силами пытается скрыть признаки своей слабости. Она сразу расположила его к себе, хотя взгляд, который сестра бросила на Майю, явно давал ему понять, что ее не волнует, нравится она ему или нет.

Клятвы были должным образом принесены, и Майя втайне вздохнул с облегчением. По сути, клятвы являлись ни чем иным, как сдерживающим фактором публичного скандала, но они были лучше, чем отсутствие границ и рамок вообще. Четырнадцатилетний Идра, новый принц Унтеленейса и наследник Майи, казалось, произносил их искренне, и Майя решился улыбнуться ему. Идра не посмел улыбнуться в ответ, но его глаза посветлели. Сестры Идры, Ино и Миреан, были слишком молоды, чтобы в полной мере осознавать свои поступки, но они поместили свои маленькие руки в ладони Майи уверенно и без колебаний.

Совсем другое дело женщины: Немран, Сору и Шевеан откровенно презирали его. Стано боялась. Чувства Ведеро он не мог понять, ее лицо было бесстрастно, как мрамор. Арбелан улыбалась уголками рта, хотя, возможно, ее больше развлекала паника Сору, чем сам Майя. Чавар был последним человеком, приносящим личную присягу новому Императору, до этого момента он всецело принадлежал своему мертвому господину. Широкие ладони обожгли Майю своим жаром, и он произнес формулу верности небрежной скороговоркой, как будто сам не очень-то доверял своим словам.

«Мы посмотрим, как вы умеете соблюдать свои клятвы» — подумал Майя, но произнести это вслух у него не было ни времени, ни возможности. Он наблюдал, каким образом лорд-канцлер организовал процессию, которая должны была сейчас направиться к сердцу Унтеленейса: Майя, окруженный четырьмя своими нохэчареями, князья, Свидетели, Драхары из семьи Варенечибела и, наконец, капитан гвардии с Адремазой. Возглявлял шествие сам Чавар.

Не нравится мне этот символизм, думал Майя, шагая в квадрате, образованном нохэчареями; он явно указывает всем, что Император следует туда, куда ведет его лорд-канцлер. «Я не намерен это поощрять».

Впрочем, он знал, что в действительности Чавар являлся представителем прежнего Императора, ведущего его преемника к короне и трону, но потом, думал Майя, сдерживая улыбку, я не стану следовать путем отца.

Процессия величественно плыла широкими переходами дворца; придворные уже ждали в Унтелеане, тронном зале, но секретари и слуги выстроились вдоль стен коридоров, а когда Майя проходил через главный двор, он весь был забит людьми, явившимися из Сето и окрестных деревень, чтобы взглянуть на своего Императора.

Было очень холодно; сначала Майя решил, что мелькающие у него перед газами белые пятна предвещают обморок, но потом понял, что на землю опускаются хлопья снега. Он сумел наклониться достаточно близко, чтобы прошептать Телимежу:

— Неужели это снегопад?

И услышать такой же шепот в ответ:

— Да, Ваше Высочество.

А потом они вернулись и приблизились к дверям Унтелеана. Пробило полночь.

Унтелеан представлял из себя длинный зал с высокими окнами, застекленными великолепными витражами, которые сейчас казались смутными разноцветными пятнами на стенах. Придворные выстроились вдоль прохода строгими линиями, все в глубоком трауре, с бледными лицами и блестящими в свете газовых фонарей глазами. Внезапно Майе показалось, что они похожи на стаю волков, готовую броситься на него и разорвать на куски. Но они только смотрели.

Краем глаза он заметил в этом бледном сверкающем море пару темных лиц, должно быть, то был посол Горменед, называющий себя родственником Императора, и его жена. Он не мог повернуть голову, чтобы посмотреть внимательнее, но мысль о том, что где-то в толпе стоит человек из Баризана, служила ему утешительным напоминанием, что мир не ограничивается стенами Унтеленейса. Он спокойно шел по коридору, и процессия за его спиной таяла по мере того, как Драхары, князья и свидетели занимали предназначенные им места. Архипрелат ждал на возвышении, стоя перед престолом из слоновой кости с Этуверац Мура в руках. Нохэчареи заняли свои позиции по краям помоста, и последние десять шагов Майя прошел совсем один — восемнадцатилетний, темнокожий, худой юноша, в котором Варенечибел никогда не видел своего наследника.

Он преодолел пять ступеней помоста и поклонился Архипрелату. Архипрелат поклонился в ответ, та часть лица, которую Майя мог разглядеть под его маской, по крайней мере, не выражала осуждения. Священник задал обязательные вопросы, и Майя ответил громким и ясным голосом.

— Встаньте на колени в последний раз, Эдрехазивар Драхар, — провозгласил Архипрелат, возвысив свой голос почти до крика, — И примите корону Эльфланда!

Майя преклонил колени. Этуверац Мура, древний тяжелый серебряный обруч, украшенный опалами, опустился на его голову. Потом он снова встал, стараясь унять дрожь в коленях, и повернулся лицом к Унтелеану.

Дружно и очень красиво придворные склонились перед ним; некоторые из женщин по-старомодному присели, и ему захотелось лучше разглядеть их лица, чтобы понять встанут ли они на его сторону против Сору Жасани. Надо будет больше разузнать о них. Но ровные ряды светлых голов и темных одежд заколебались и поплыли у него перед глазами, и первые тридцать минут правления Эдрехазивара VII были посвящены упорной борьбе со слезами.

Затем нохэчареи снова окружили Майю, и он смог более коротким путем вернуться в Алсетмерет, где на него набросились хлопотливые эдочареи, заставившие проглотить чашку бульона, прежде чем позволить забраться в постель.

Майя лежал под балдахином на огромной кровати Императоров Эльфланда, и глядел в темноту на кошек Драхада. Он знал, что Кала сидит в углу, охраняя его покой. Он был полностью опустошен и, прикованный к постели весом собственного тела, ждал прихода сна. Когда он закрыл глаза, картины дня замелькали перед ним в таком безумном вихре, что он поспешил открыть их снова. Он вспомнил о спокойствии, снизошедшем на него в часовне, но сейчас оно казалось столь же неуловимым, как сон.

Майя лежал и смотрел в темноту, а когда наконец заснул, то даже не заметил этого, потому что его сон был таким же темным и безмолвным, как его спальня.