Целая вечность и на минуту больше-2 - Рена Юзбаши

Я посмотрел на Мехти и понял, что после такого покаяния должен послать его молиться, воплотив девиз католиков «молись и кайся» в жизнь. Я кивнул головой, и Мехти растворился за порогом. Через минуту раздался вопль Тараны: «А меня зачем спалил? Не мог сказать, что сам забыл отвезти?» Есть бог на свете, я буду отмщен. Робкие возражения Мехти потонули в бурном потоке праведного возмущения его милой и застенчивой супруги.

Вечером я заехал за Марьям, и мы отправились в ресторан. Мы зашли в фойе, и я помог Ежику снять плащ. Но разглядев ее платье, я снова протянул ей плащ:

— Марьям, какое на тебе странное платье.

— Тебе оно совсем не нравится? — она выглядела расстроенной и смущенной.

— Очень уж оно открытое, причем со всех сторон. Может, ты так и останешься в плаще? — я нахмурился, видя, как она улыбнулась.

— В жизни не одевала такого открытого платья, но очень уж хотелось тебя удивить, — она взяла меня под руку, и мы стали пробираться к нашему столику.

— Ага, меня и еще человек пятьдесят, — я окинул взглядом зал и смерил мужика, который так и остался сидеть с вилкой у открытого рта, провожая глазами Марьям.

Мы сели за столик и я задумчиво посмотрел на огонь свечи. Еще один год прожит, а ничего не сделано, все то же, все так же. Пройдет еще лет десять, и мне точно так же не о чем будет вспоминать, мечтать, не на что будет надеяться. Из года в год перспектива все мрачнее.

— Марьям, порой я так жалею, что когда–то обманул тебя, — я покачал головой. — Я заложил фундамент, на котором ты выстроила свой воздушный замок. Ладно, давай не будем об этом.

— Даже я не виню тебя в том, что ты обманывал меня, и никогда по–настоящему не винила — я ведь понимала, почему ты это сделал. Если бы я знала, что ты женат, то никогда не влюбилась бы в тебя, никогда не подпустила бы к себе. И не пережила бы самого сильного чувства своей жизни. Мне иногда страшно становится: а что было бы со мной, если бы рядом не было бы тебя, — Марьям все это говорила взахлеб будто боялась, что я ее перебью и не дослушаю. — Но ты прав, давай не будем об этом. Сегодня твой день. 33 года — это так здорово.

— Да… Возраст Христа, — и я замолчал.

— Даже не мечтай оставить такой же след в истории человечества, — Марьям показала мне язык, — особенно, так же драматично, как он. И потом, у тебя дочь, которая в тебе нуждается.

— Знаешь, Марьям, я тоже очень долго обманывал себя, что моя девочка может восполнить ту пустоту, которая есть в моей жизни. Все равно это не жизнь. Никогда ребенок не восполнит ту пустоту, которая меня гложет, никогда не займет место любимого человека.

— Арслан, так не пойдет, ты такой грустный сегодня, что выбиваешься из образа ехидного посла, которого боится весь дипкорпус Женевы. Почему у меня нет вина в бокале? Я бы произнесла тост, посвященный восхвалению тебя любимого, — она как кошка прильнула ко мне.

— А может, не надо, вроде как и не за что восхвалять меня, — говоря все это, я налил вино в бокалы.

— Это тебе только так кажется, на самом деле ты умный, красивый, чувственный, добрый, нежный и очень ранимый. И если кто–то скажет, что это не так, то его ждет очень печальная участь, — она подняла свой бокал, — это я только на метле не летаю, а так сущая ведьма.

Тут я не выдержал и, слегка тронув ее бокал своим, засмеялся:

— Всегда приятно общаться с женщиной, сознающей свою истинную сущность.

— Даже если у нее нет для тебя подарка? — Марьям виновато улыбнулась и провела рукой по моему лицу. — Что–то банальное дарить не хотелось, а звезду с неба не получается.

— Лучший мой подарочек — это ты…

— Люблю твой смех, ты такой светлый, ты рожден для того, чтобы смеяться. — Марьям прислушалась к музыке. Звучало танго. — Как тебя мне разгадать, моя загадка вечная?

Я встал, подошел к ней, отодвинул стул и протянул руку. Мой вклад в танго был минимальным, я просто стоял, время от времени поворачиваясь, зато Ежик вложила в этот танец всю душу. Господи, какое счастье, что у меня есть моя Марьям…

ГЛАВА VIII. Октябрь 2016

Утро началось с того, что мне позвонил Мехти, и я понял, что кто–то умер. Только это и могло заставить Мехти набрать мой номер полвосьмого утра. Я не ошибся: голос Мехти возвестил о том, что наша поэзия понесла тяжелую утрату и на девяносто седьмом году жизни этот мир покинул Камал Мурад. Поэт, который покинул нашу страну девяносто пять лет назад, в нежном двухлетнем возрасте, писал на французском и сам себя считал космополитом. Зато мы его считали своим, во всяком случае так полагало наше министерство культуры. И если мы примем активное участие в его похоронах, может, так будем считать не только мы, но и весь оставшийся мир. Во всяком случае именно такая разнарядка пришла из нашего МИДа. Мехти помедлил и добавил, что наш министр культуры должен почтить это печальное мероприятие своим присутствием и что он уже в Женеве.

— А кто встречал министра культуры? — я спросил у Мехти, уже зная ответ.

— Искандер, конечно, — Мехти тяжко вздохнул.

Еще бы он не вздыхал: Мехти и Искандер просто выдирают друг у друга право и честь таскать чемоданы нашим министрам, когда те прилетают в Женеву, соблюдая букву и дух протокола. На этот раз победил Искандер, как я понял. Ничего, скоро приедет министр юстиции, специально распоряжусь, чтобы его встречал Мехти, пусть Искандер побесится. Министр юстиции покруче будет, чем наш интеллигент, который поражал бомонд Парижа розовыми носочками за пару сотен евро.

Услышав про министра культуры, я дал отбой и накрылся одеялом с головой. Я вспомнил свое детство и подумал, что если вот так долго лежать под одеялом, то мама меня пожалеет и я не пойду в школу. Через три минуты я преодолел свое малодушное настроение и выбрался из–под одеяла, еще минут пять я искал брюки от своего любимого черного костюма, в котором обычно встречаю тещу и хожу на похороны.

Я прибыл в посольство и тут же наткнулся на Тарану, которая была в кофточке с розочками подозрительного цвета, налетела на меня и сразу спросила:

— А где ваша супруга? — заглянув мне за плечо, будто я мог собой заслонить Асли.

— А как называется этот цвет? — я уставился на ее кофту.

— Цвет гламурного баклажана, вам нравится? — она кокетливо улыбнулась.

— Да, — я льстиво улыбнулся, лишь бы она забыла про Асли.

— И не уходите от ответа: по протоколу, жену и дочь покойного должна утешать ваша супруга, — она спохватилась и грозно нахмурилась.

— Их что, больше некому утешить? — я все еще жил надеждой, что можно будет отвертеться от совместного выхода в свет с Асли.

— Есть, но Асли должна быть первой плакальщицей и утешальщицей, — Тарана была непреклонна.

Я со вздохом вытащил свой мобильник и прежде, чем набрать номер, спросил у нее:

— Во сколько мы едем на церемонию?

— Церемония начинается в два, но мы ехать не можем, пока министр культуры не приедет. Мы должны приехать в полном составе, но Мехти уже там.

— А он во сколько должен приехать?

— Ну, сначала он должен принять ванну, выпить чашечку кофе… — Тарана улыбнулась мне, закончив цитату.

Я махнул рукой и понял, что мы там окажемся не раньше трех, а то и четырех часов:

— А Мехти что делает на панихиде?

— Следит, чтобы венки от нашего посольства поставили на самом видном месте. Вы звоните, звоните, я подожду, — Тарана выжидательно смотрела, контролируя, позвоню я своей жене или нет.

Я с тяжким вздохом набрал номер своей, уже теперь неблаговерной, женушки и, объяснив ситуацию, сказал, что заеду за ней к часу, у меня как раз должен был начаться перерыв. Я приехал и понял, что не зря решил проконтролировать свою супругу: если Тарана выбрала гламурный баклажан, то моя женушка надела пиджак цвета морской волны. Настолько яркой, что этот цвет больше подошел бы Мии, вздумай она отправиться на маскарад. Не юбки, не брюк я на ней не заметил, что меня очень озаботило. Впрочем, мне объяснили, что то, что я принял за пиджак, это платье в морском стиле для приемов на яхте. В результате переговоров, длившихся полчаса, мы пришли к выводу, что если панихида проходит не на яхте, то это платье не совсем уместно. Найдя у нее в гардеробе бежевый костюм и подождав, когда она переоденется, мы тронулись и приехали к посольству за пять минут до министра культуры. Будучи культурным человеком, он опоздал всего на час, и вся наша развеселая компания успела на заключительную часть панихиды.

На церемонии я повел Асли к вдове. Рыдать Асли умела так хорошо, что я мог не беспокоиться за то, что она не справится со своей ролью плакальщицы. Казалось, что она снова потеряла отца. Отрыдав положенное ей время, она привела сухонькую вдову–француженку в недоумение, и та стала ее утешать, что несчастный отправился в лучший из этих миров. Следом подошел наш министр культуры, который, по протоколу, и должен был сидеть рядом со вдовой, и мы отошли. Я нашел два пустых кресла, где мы могли бы сесть, и тут я взглядом наткнулся на Ежика.