Пилот штуки - Ганс-Ульрих Рудель

После захвата Нальчика мы делаем еще несколько вылазок к востоку от Терека, за Моздоком. Затем, довольно неожиданно, приходит приказ о возвращении в Белореченскую, в зону Туапсе, где продолжается напряженная борьба за все те же ключевые позиции. Бои там идут до ноября. Я совершаю свой 650-й вылет и в течение нескольких следующих недель чувствую себя нездоровым. Желтуха! Я догадывался об этом какое-то время, но надеялся, что она пройдет сама собой и можно будет летать дальше. Белки моих глаз пожелтели, кожа такого же цвета. Я отрицаю, что со мной что-то неладно и успокаиваю генерала Пфлюгбейля, который довольно долго пытался уложить меня на больничную койку. Некоторые зловредные личности утверждают, что я съел слишком много взбитых сливок. Возможно, в этом есть доля правды. Генерал привез с собой ящик шампанского, чтобы отметить мой 600-й вылет и был весьма удивлен, когда я объяснил, что моя слабость лежит в другой плоскости. Через несколько дней прибыл огромный торт с двумя ведрами взбитых сливок, достать их была не такая уж большая проблема, особенно если принять во внимание большое количество молочных коров в этих местах. В течение двух дней мы не едим практически ничего кроме этих вкусностей, на третий вряд ли можно найти хотя бы один экипаж, пригодный к вылету. Поскольку я пожелтел как айва, прибывает "Мессершмитт-108" с приказом генерала забрать меня, если нужно, то и силой, в госпиталь в Ростове. Мне удается уговорить их приземлиться на базе моего полка в Карпово, рядом со Сталинградом. Мы летим туда курсом на север через Элисту. Я двигаю небеса и землю, чтобы остаться с полком и отсюда передать командование своей частью кому-нибудь еще. Это не срабатывает, но командир полка обещает мне первую эскадрилью, в составе которой я начал компанию в России.

"Но, прежде всего - в госпиталь!"

И в середине ноября я оказываюсь в госпитале в Ростове.

7. Сталинград

Это пребывание в госпитале действует мне на нервы. Я нахожусь здесь уже целую неделю и не вижу почти никаких перемен в моем состоянии, если не считать того, что я не возвращаю силы строгой диетой и пребыванием в постели. Никто из коллег меня не навещает, поездка ко мне в госпиталь заняла бы у них слишком много времени.

Хотя мы находимся рядом с морем, уже становится холодно, я могу сказать это по ветру, который дует в палату через окна, закрытые чаще всего не стеклами, а крышками из-под коробок.

Мой лечащий врач - отличный парень, но он уже потерял со мной всякое терпение и становится строгим в тот день, когда входит в мою палату и говорит бесцеремонно: "Послезавтра в Германию идет санитарный поезд, я организую там для вас место".

"Я не поеду".

"Но вы просто должны вернуться домой на лечение. О чем вы только думаете?" Он возмущен.

"Но вы не можете отправить меня с фронта по причине такой просто смехотворной болезни. Это очень хороший госпиталь, но я уже достаточно провалялся в постели".

Для того, чтобы не оставлять у него никаких сомнений в том, что я имею в виду именно то, что сказал, я говорю ему: "Я должен возвращаться в мою эскадрилью прямо сейчас".

Сейчас доктор по-настоящему рассержен. Он открывает рот, снова его захлопывает и, наконец, начинает яростно протестовать: " Я не беру на себя никакой ответственности - вы поняли меня, никакой ответственности".

Он молчит секунду, потом добавляет энергично: " Более того, я должен указать это в ваших бумагах".

Я упаковываю свои вещи, забираю документы из канцелярии и отправляюсь на аэродром. Здесь работает механик, который часто ремонтировал самолеты моего полка. Мне нужно только немного везения. Именно в этот момент отремонтированный самолет выкатывают из ремонтной мастерской. Случается так, что его должны доставить в Карпово. в пятнадцати километрах от Сталинграда. Я не могу сказать, что чувствую себя выздоровевшим, ноги у меня заплетаются, как будто бы я во сне. Тем не менее, я отношу это не столько за счет болезни, сколько за счет свежего воздуха.

Два часа спустя я стою на аэродроме в Карпово после полета над Тацинской-Суровикино-Калач. Поле забито самолетами, в основном "Штуками" нашего полка и соседней эскадрильи. Само по себе место не позволяет маскировать машины, оно находится в открытой степи. Поле имеет небольшой наклон.

После посадки я начинаю искать указатель, который может подсказать, где находятся наши самолеты. Вскоре я обнаруживаю штаб полка. Это сооружение, находящееся в центре аэродрома, представляет собой крытую яму, называемую в военных донесениях бункером. Мне приходится немного подождать, прежде чем я могу доложить командиру о своем прибытии. Он только что поднялся в воздух вместе с моим другом Клаусом на короткий боевой вылет. Когда он возвращается, я докладываю о моем возвращении, он никак не ожидал увидеть меня так скоро: "Ну, у тебя и вид! Глаза и все вокруг желтого цвета, как у айвы".

Мне нужно придумать какое-то оправдание и я без всякого стыда отвечаю: "Я здесь только потому, что меня отпустили как выздоровевшего". Это срабатывает. Командир смотрит на начальника штаба и говорит, качая головой: "Если он годен к полетам, то я больше знаю о желтухе, чем все доктора вместе взятые. Между прочим, где твои медицинские бумаги?"

Деликатный вопрос. На аэродроме в Ростове мне позарез нужно было немного бумаги, и я нашел своему сертификату более выгодное и подходящее применение. Я должен думать быстро и отвечаю тем же самым тоном: "Мне кажется, что медицинские бумаги были высланы курьером".

В соответствии с обещанием, которое мне дали десять дней назад, я принимаю командование своей старой эскадрильей.

Мы редко летаем на боевые вылеты. Только однажды мы совершаем налет на одну волжскую пристань поблизости от Астрахани. Наша главная задача - атаки целей в пределах самого Сталинграда. Советы превратили город в крепость. Командир моей эскадрильи сообщает мне последние новости. Наземный персонал остался тем же. Все здесь, начиная от оружейника Гётца и до старшего механика Писсарека. Летный состав - совсем иное дело, прежде всего из-за потерь, но все новые экипажи, которые я тренировал, были направлены в резервную эскадрилью. Жилые и служебные помещения находятся под землей. В очень короткое время я снова обрел чувство дома. На следующий день мы совершаем вылет над Сталинградом, приблизительно две трети которого находятся в немецких руках. Это правда, что русские занимают только одну треть, но они удерживают эту часть города с поистине религиозным фанатизмом. Сталинград носит имя Сталина, а Сталин - бог для всех этих молодых киргизов, узбеков, татар, туркменов и других монголов. Они держатся смертельной хваткой за каждую кучу камней, они прячутся за каждым останком стены. Для своего Сталина они играют роль огнедышащих чудовищ-стражников, и когда эти чудовища спотыкаются, меткие выстрелы из револьверов политкомиссаров пригвождают их к земле, которую они защищают. Эти азиатские ученики тотального коммунизма и политические комиссары, стоящие за их спинами, предназначены судьбой для того, чтобы принудить Германию, а с ней и целый мир, оставить уютную веру в то, что коммунизм есть просто политическое кредо, наравне со многими другими. Вместо этого они должны показать нам первым, а потом и всем другим нациям, что они являются последователями нового вероучения. И Сталинград должен стать Бетлехемом нашего столетия. Но это Бетлехем войны и ненависти, уничтожения и разрушения.