Асгард - город богов (история открытия) - Владимир Щербаков

Едва ли я сообразил стразу, что самое невероятное в этой истории. Везли обычную воду. Куда? Зачем? Одна цистерна с водой. И товарные вагоны. Верный себе, я разгадал смысл событий. Ответ подсказала мне год спустя одна знакомая: это посвящение землей и водой. Но если цемент, а не земля, то еще и огнем ведь мергель обжигают в печах.

Это странно, но я не мог не поверить. Самое удивительное, что поезда в последующие годы здесь, в Хосте, отвечали на мои вопросы. Та же знакомая сказала: это место моей силы. В восемьдесят пятом я попал в гостиницу "Хоста" в хороший одиночный номер на втором этаже. Вечером после купания в первый же день я смотрел передачу на экране цветного телевизора, может быть, единственного на этаже. Лег спать. И тут же услышал легкий гул, шум. Через пять минут я накрылся головой с одеялом. Потом заткнул уши. Спустя полчаса я соорудил настоящую баррикаду из двух стульев и стола и накрыл ее одеялом. Но баррикада не защитила меня от странного шума. Я не мог спать. Утром, чувствуя себя разбитым, бесконечно усталым, я пошел на пляж. Я знал, что другого номера мне не дадут в ближайшие дни — их просто не было, все занято. И я твердо был уверен, что спать не смогу. Я забылся на диком пляже в кошмаре, я вздрагивал во сне, даже вскрикивал. От одного вскрика я проснулся. Ситуация несложная, но от нее уйти невозможно. Я пытался шутить. Но от этого становилось жутко. Я был обречен. Я знал, что этот шум постоянен и что я не смогу спать ни в одну из предстоящих ночей. Просто. Глуповато. Но безысходно. Когда я открыл воспаленные глаза, вдали шел поезд. Он должен был пройти недалеко от меня, там, наверху, у горы. Что-то подтолкнуло меня. Я не отрываясь смотрел на пробегавшие вагоны. "Последний вагон!" — прозвучало во мне.

Я смотрел и видел странную вещь: на последней платформе стояло сооружение. Я силился понять, что это, но не мог. Я и сейчас не знаю, что это было. Машина. Но суть не в ее назначении. Я увидел красный бак. Он выделялся, он был частью этой машины. Потом я лежал с закрытыми глазами, соображая, осознавая, что это не случайность… Осенило: главное — это бак. Я быстро собрался, вернулся в гостиницу. В номере слышался тот же мерный шум, только днем он казался тише. Но я уже знал, что это такое. Это был бак, бачок в туалете. Поезд дал мне точный ответ. сам бы я ни за что не обнаружил бы сей элементарный факт: ведь туалет в котором не работал клапан, располагался на четвертом этаже, двумя этажами выше моего номера, а в стене проходила труба, вода глухо журчала, и никому не было до этого дела. Когда я пробовал обратиться с просьбой, то был обещан слесарь, но только на следующей неделе. Глуповато. Почти смешно. Но только эта глуповатая ситуация перечеркивала начисто мой отпуск. И тогда я полез сам в это помещение на четвертом этаже, где к дверям была прикреплена шурупами черная фигурка дамы, и сам изогнул, развинтил и снова свинтил механизм бачка. А потом допоздна за чашкой чая я наслаждался тишиной до такой степени, что даже не хотел спать.

Поезда говорили мне всю правду. Номера последних вагонов, их открытые окна, белый цвет бетонных блоков и даже их количество совпадали с днями моего счастья, с событиями, с моей судьбой. Я в этом убеждался всякий раз, когда во мне звучало: "Последний вагон!" И я видел его, наблюдал, понимал ответ. От всезнания в Асгарде во мне навсегда остался земной вариант пути к истине, и я в грусти и радости, в смешных и серьезных ситуациях знал, что со мной будет и в какой день это случится.

Хоста — место моей силы. Отчасти — и моей слабости. Невидимая монета, которую разыгрывает судьба, иногда поворачивалась другой стороной. Мне грезились трагедии, тонули доисторические острова и материки, лилась кровь где-то далеко от меня, но не настолько далеко, чтобы я был спокоен. Снилась гибель Атлантиды и гибель добродушных этрусков, уничтоженных демографической волной с юга — из Рима, которому они же дали жизнь, знание, судьбу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МИДГАРД

Ни души. Я дождался, когда чайка достигла уреза воды и, оглядываясь, наклоняя голову, стала пить. Выпрямился, пошел по широкому пляжу прямо к ней. Кажется, пытался уговорить ее: не бойся, пичуга, ты же пропадешь без крыла! Она слушала не то меня, не шорох прибрежной гальки — полоса пляжа у самого моря галечная, как и дно. Перестала пить. Выпрямила шею. Стала уходить от меня, не проявляя обычной в подобных случаях птичьей тревоги. Я прибавил шагу.

Она тоже.

Она подобрала подбитое крыло. Грациозная ладная птица. Никто бы не сказал сейчас, что она обречена. Даже вчера в полдень, когда стояло солнце над головой и на пляже был народ и она появилась вдруг, волоча правое крыло, а я пытался ее поймать, сразу две сердобольные женщины в один голос закричали, чтобы я не трогал птицу. Я попытался объяснить, как чайки хватают рыбу с лету, как плохо живется тем из них, кто плохо летает. Напрасный труд! Я даже не успел дойти в своих рассуждениях до главного: бескрылая чайка не сможет жить. Эти женские крики и возгласы словно бы еще звучали, и я невольно озирался по сторонам. Но пляж был пуст: вечерний час! Только я и чайка. Солнце ушло в ту сторону, где был Чатырдаг. Свет не слепил глаз. Я увидел кольцо на птичьей лапе. Тусклый, красноватый металл. Медь? Трудно рассмотреть. Птица не особенно мне доверяла — и правильно делала. Чем, с ее точки зрения, я отличаюсь от парня, который запустил в нее камнем?

Я побежал. Это последний шанс поймать птицу до сумерек. Она ушла к полосе песка… Ей легче. Бежишь, бежишь, почти настигаешь ее — вдруг она поворачивает, помогая обоими крыльями, и здоровым и сломанным, и нас снова разделяют непреодолимые метры. Все сызнова. Пятьсот шагов до изгороди, мимо бетонных ступеней, мимо лежаков, топчанов, пляжных грибков — и песок, песок… Ширина пляжа — пятьдесят шагов. Это означает для птицы свободу маневра. Бывают минуты — и она подпускает меня на три-четыре шага. Устает? Не знаю.

Вот такая минута! Стоит сделать бросок — и я ее накрою. Но ведь я не охотник. Птица нужна мне живой.

Я кормил ее несколько дней. Покупал в магазине на набережной жареную треску, копченую ставриду. Оставлял ей на ночь под деревянным топчаном, где она срывалась от людей. Скрывалась — но не могла скрыться, уйти от них. Может быть, она знала, что только здесь и можно выжить хотя бы неделю-две. Так я увидел ее после вечернего купания, когда она появилась из-под серых деревянных планок и, прочертив сломанным крылом слабую черту по песку, вышла на гальку, наклонилась и стала пить морскую воду. Я впервые видел, как чайка пьет. Едкая от соли вода капала с ее желтого клюва. У меня сжалось сердце. Целыми днями сидеть на жаре в деревянном ящике — и только по вечерам, когда уже никого нет, кроме запоздалых купальщиков, вроде меня, выбираться к берегу, чтобы глотнуть соленой воды! И потом ворошить какие-то отбросы, обрывки бумаги в надежде найти хоть какие-то крохи съестного. И это чайка! Птица с голубыми крыльями, светлым клювом, белоснежным оперением, с крыльями, размах которых около метра!