Патент «АВ» - Лазарь Иосифович Лагин

на убогой ферме где-нибудь в дичайшей степной глухомани, вы одинаково аккуратно, хотя далеко не всегда об этом подозревая, платите дань «шестерке» и в том числе концерну Падреле. С самого вашего рождения и до последнего вздоха вам незримо, но вполне ощутимо сопутствуют агенты и контрагенты одной из этих фирм, а то и всех шести сразу. Вы пьете утром кофе с плантаций Объединенной кофейной компании, тридцать четыре процента акций которой находятся в руках банка Падреле. Сахар, который вы бросили в свой кофе, изготовлен на заводах Аржантейской анонимной сахарно-рафинадной компании, являющейся постоянным клиентом этого же банка. Вы ежедневно платите дань фирме Падреле, зажигая газ, подбрасывая уголь в камин, посещая кино, опускаясь в мрачные трущобы метрополитена и приобретая билет компании воздушных сообщений «Икар – Аржантейя», покупая местечко на кладбище и ложу в театре, пачку табаку и галлон бензина, пару носков и стандартный летний домик на колесах, железнодорожный билет и садовую лейку, оплачивая счет за электричество, за мясо к обеду, за учение в университете, за модное платье или убогий стандартный костюм.

Даже налоги, которые вы платите государству, чтобы Аржантейя была могуча и неприступна, и те уходят в бездонные карманы всюду проникающей «шестерки», потому что все военные заказы по загадочной закономерности непременно попадают на заводы, принадлежащие кому-либо из «шестерки».

Если вас за радикальные взгляды избил полицейский, стоящий на страже интересов «шестерки», то и в этом случае вы, смывая со своего лица кровь и грязь, даете заработать братьям Падреле или их коллегам, так как акции четырех крупнейших в стране мыловаренных трестов распределены между банком Падреле и банкирским домом «Пизарро и сыновья».

В свое время всю страну облетела крылатая фраза из замечательного памфлета профессора Камилла Спуина: «Меня поражает в господине Падреле Примо не его баснословное богатство, не его железный характер, даже не его поистине необозримые деловые связи, а то, что он выработал в себе способность не улыбаться, произнося слово «демократия».

Эта фраза стоила господину Падреле одной минуты раздражения, а профессору Камиллу Спуину – всей его дальнейшей научной карьеры. Он так и кончил свою жизнь ничтожным агентом по страхованию недвижимого имущества.

Вот что обозначало «словосочетание» «Братья Падреле и К°». Старшего Падреле звали Примо, младшего – Аврелий. Примо Падреле, единолично управлявший гигантскими капиталами, принадлежавшими ему и его брату, находился в Городе Больших Жаб. Аврелий Падреле собственной своей крохотной персоной находился в интересующий нас момент в Бакбуке, в кабинете неприметного провинциального врача Стифена Попфа.

Было бы извращением истины, если бы мы сказали, что на доктора Попфа и его супругу, особенно на последнюю, горделивое заявление их удивительного гостя не произвело никакого впечатления. Нельзя вырасти в обществе, где деньги – все, и не испытать по крайней мере легкого головокружения при виде человека, ворочающего миллиардами.

Но доктор смутился в первый миг больше от неожиданности, нежели от робости и преклонения. Он был, впрочем, достаточно честен перед самим собой, чтобы признаться, что чувствовал бы себя гораздо свободнее, если бы его посетитель не был так богат.

– Как же, как же! – ответил он независимым тоном, но, пожалуй, чуть-чуть поспешнее, нежели хотел бы. – Кое-что о жизни деловых кругов доходит и до нашего Бакбука. Прошу вас, садитесь! Давно ли вы видели Томазо Магарафа?

– В день моего отъезда, – сухо ответил Падреле, привыкший, чтобы в его присутствии занимались только его персоной.

– Ради бога! – встрепенулся тогда Попф. – Вы знаете решение суда?

– Его присудили к пятитысячной неустойке.

– Но откуда же ему взять такую сумму? Он же совершенно нищий человек!

– Совершенно верно, нищий! – с удовольствием согласился Аврелий Падреле.

– И он должен сесть в тюрьму?

– Должен был бы… если бы один человек не согласился внести за него неустойку.

– Я говорил тебе, Береника! – воскликнул Попф. – Как мы все-таки непозволительно плохо судим о людях! Вам известны фамилия и адрес этого великодушного человека, сударь? Мне хотелось бы послать ему телеграмму с выражением моего восхищения.

– Известны, – ответил Падреле, упиваясь эффектом своих слов и стараясь продлить это удовольствие. – Известна фамилия, известен и адрес. Но посылать ему телеграмму, по-моему, излишне.

Он увидел недоумение, выразившееся на лицах обоих его слушателей, помедлил несколько мгновений и добавил:

– Потому что его зовут Аврелий Падреле и он находится в настоящий момент перед вами.

Попф с сияющим лицом вскочил на ноги и стал пожимать неприятно холодные, чуть влажные ручки Падреле. А Падреле молча, с плохо скрываемым презрением и равнодушием принимал как нечто должное и очень привычное простодушные изъявления благодарности со стороны супругов Попф. Он уже успел насладиться их изумлением по поводу значительности фирмы, которую он представлял, и теперь ему хотелось окончательно покорить их, приручить, сделать своими рабами. Он испугался, как бы они не сочли его действительно великодушным. Он не нуждался в том, чтобы его считали великодушным. К тому же он опасался, что эти «попрошайки» (всех, кто был беднее его, он считал попрошайками) под всякими предлогами начнут выкачивать из него деньги. Довольно нетерпеливо выслушав благодарственную тираду доктора Попфа и несколько застенчивых слов, очень мило высказанных супругой доктора, он решил поставить затягивавшийся разговор на чисто деловые рельсы.

– Я с самого начала догадался, что он не сам по себе вырос. Это было бы чудом, а чудес не бывает. – Изложив эту глубокую мысль, Аврелий Падреле передохнул, как бы давая своим слушателям возможность оценить его интеллектуальные способности. – А так как Магараф упорно отрицал на процессе, что он вырос при чьей-нибудь посторонней помощи, то я понял, что он имеет серьезные основания скрывать это обстоятельство. Было нелепо выпытывать у него этот секрет, пока не кончился процесс, – другое дело, когда выяснилось, что ему нужно уплатить неустойку, а денег у него нет. Тогда я предложил ему эти пять тысяч кентавров за то, что он даст мне адрес человека, помогшего ему вырасти. Он поломался немножко и согласился, правда, взяв слово, что я никогда и никому не раскрою эту тайну, чем бы ни кончились мои переговоры с вами. Если бы ваш Магараф был хоть вот настолько, – Падреле показал свой крошечный мизинец, походивший на бледно-розового червячка, – вот настолько умным человеком, он мог бы у меня выкачать в десять раз большую сумму…

При этих словах столько торгашеского торжества и презрения выразилось на лице Падреле, что доктора Попфа передернуло от отвращения. Но Падреле этого не заметил. Он при своем богатстве считал излишним заниматься дипломатией и был искренне убежден, что у небогатых людей нет и не может быть чувства человеческого достоинства.

– Вы сами понимаете, –