Сбежавший нотариус - Эжен Шаветт

— Да-да, это она! — воскликнул наконец Морер в полном изумлении.

— Она? Кто она? — повторил художник.

— Женщина, которая находится с маркизом, — это она, я узнаю ее.

— А, так вы уже встречались с госпожой Вервен?

— Она называет себя госпожой Вервен?

— Псевдоним, без сомнения. А вам известно ее настоящее имя? — спросил Либуа, жаждавший узнать о прошлом прекрасной блондинки.

Морер воззрился на художника с удивлением.

— Так вы в самом деле не знаете, кто эта женщина?

— Нет, скажите!

— Это жена Генёка.

— Черт возьми! — вскрикнул художник, подскочив на месте.

Он тотчас вспомнил все, что слуга рассказал о бешенстве садовника, этого свирепого зверя, раздавившего ему нос, когда он вздумал воспротивиться его уходу. Теперь Либуа понял все. Генёк, которого он запер в своей обсерватории, от нечего делать стал смотреть в телескоп и увидел любовников за столом. Тогда, вне себя от ярости, он бросился вон из дома, чтобы предаться мщению.

— Черт возьми! — воскликнул художник, мурашки пробежали у него по телу, и он в ужасе произнес: — В таком случае бедному Монжёзу придется худо!

— Надо защитить его, — предложил Морер, также убежденный в страшной опасности, грозившей маркизу.

— Теперь уже поздно! Генёк опередил нас… Мы не успеем, — в отчаянии проговорил художник.

Вдруг лицо его прояснилось, и он расхохотался:

— Какой же я, однако, идиот!

И в самом деле! Да, Генёк увидел любовников и в первом порыве безумной ярости ринулся мстить им. Но куда он пойдет? Либуа вспомнил те три долгих дня, в течение которых он безуспешно ходил по улицам, отыскивая окно белокурой красавицы. Как ни был совершенен телескоп, он не мог сообщить адреса блондинки.

— Садовник будет разыскивать их по меньшей мере дней пять или шесть, — сказал художник Мореру.

— В таком случае мы успеем предупредить маркиза об опасности.

— Отправимся сейчас же, чтобы не терять времени, — предложил Либуа.

Но прежде он решил еще раз взглянуть в телескоп, к которому приблизился со словами:

— Полюбуемся же на лицо человека, который и не подозревает, какой удар готовит ему судьба.

Художник с беспечным видом наклонился к прибору, с помощью которого десять минут назад видел двух возлюбленных, счастливых и беззаботных.

— Ого! — вдруг пробормотал он, отшатнувшись и побледнев от ужаса.

— Что же, идемте! — позвал художника Морер, остановившись у двери.

— Слишком поздно! — простонал Либуа.

Новое зрелище не походило на прежнее: вместо любовников за столом он увидел двух сержантов, высунувшихся из окна. Один, протянув руку, показывал другому во двор. Уборная была заполнена неизвестными людьми.

— Как слишком поздно? — повторил Морер и, встревоженный, вернулся назад.

— Да, Генёк, похоже, уже нашел маркиза!

— Но вы говорили, что ему нужно будет дней пять или шесть, чтобы отыскать квартиру, — возразил доктор.

Вместо ответа Либуа молчал, по-видимому, раздумывая о том, каким образом садовник так быстро добрался до маркиза. И теперь помогла ему память. Он вспомнил первый вечер, проведенный им в Кланжи, когда они в саду, сидя на скамейке, беседовали с маркизом. Монжёз, заслышав шум в кустах неподалеку, поднялся с места и спросил: «Кто тут?» На что Генёк ответил, что он пришел закрыть рамы парников перед грозой. Садовник, подслушивая их разговор, чтобы узнать что-нибудь о Ренодене, по-видимому, слышал исповедь маркиза относительно госпожи Вервен. Слышал он и ее адрес.

«Когда он увидел свою жену и маркиза, то вспомнил подслушанный разговор… и направился прямо туда», — подумал Либуа.

— Боюсь, что госпожа Монжёз стала вдовой! — заметил он вслух.

Художник хотел побежать на улицу Кастеллан, чтобы узнать подробности о драме, которая там разыгралась, но решил быть осторожнее.

«К чему мне совать туда нос? Ну представлюсь я полицейским как друг покойного маркиза. Тогда они спросят мое имя и фамилию, закидают вопросами, а потом вызовут свидетелем в суд. Я себя знаю, я не умею говорить перед публикой, собьюсь, и судьи с досады приговорят меня к пяти годам тюремного заключения за ложные показания. Итак, самое лучшее и благоразумное — прибыть вечером на вокзал. Если маркиз не явится, я сяду в вагон, вернусь один в Кланжи, сделаю вид, будто предполагал, что маркиз раньше меня возвратился домой, и буду следить за развитием событий».

Вот программа действий, которую наметил себе Либуа. Горе одних приносит радость другим, так случилось и теперь. Когда Либуа с горестью произнес вышеприведенные слова, луч радости блеснул в глазах доктора, и он, не сдержавшись, воскликнул:

— Лора свободна!

— Значит, вот о чем вы думаете, узнав о смерти Монжёза!.. Черт возьми! Вы уж очень торопитесь занять место покойного, надеть, как говорится, его башмаки.

Это тривиальное выражение, уподоблявшее госпожу Монжёз паре башмаков, заставило доктора опомниться.

— Я не прав, господин Либуа, сознаюсь в том. Я не должен был говорить так, но…

Он остановился в нерешительности, потом продолжил:

— Но я так страдал последние полгода, что вы простили бы меня, если бы знали мою историю.

Бывают обстоятельства, в которых натуры самые сдержанные чувствуют непреодолимую потребность излить душу, и теперь по тону доктора Либуа понял, что тот готов ему исповедаться. Художник был чрезмерно любопытен. Спеша услышать эту историю, он проговорил:

— Предположим, Монжёз умер. Скажите мне, его смерть позволит вам открыть имя убийцы Ренодена? Того человека, которого вы видели на месте преступления, как вы признались мне, и который находится вне всяких преследований?

Доктор задумался.

— Может быть, — ответил он, потом, как бы одумавшись, прибавил: — Впрочем, господин Либуа, когда вы выслушаете меня, я предоставлю вам самому решить, должен ли я назвать его имя.

После этих слов Морер с облегчением вздохнул, как человек, который предвидит скорое освобождение.

— Если я так долго молчал, то это лишь потому, что не было человека, которому я мог бы довериться и который мог бы дать мне добрый совет.

— Говорите, — попросил художник, сгорая от любопытства.

— Два года тому назад я в первый раз приехал в Кланжи навестить свою тетку, мадемуазель Морер, сестру моего отца. В то время господина Бержерона, будущего тестя маркиза Монжёза, здесь не было, он не купил еще замка Кланжи.

Либуа прервал его вопросом:

— Извините… вы, кажется, сказали мадемуазель Морер?

— Да, моя тетка не была замужем. В течение многих лет брат и сестра жили в доме, который теперь принадлежит мне. Когда мой отец уехал на другой конец Франции, на юг, тетка не захотела за ним последовать и осталась одна в Кланжи.

— Кем по профессии был ваш отец?

— Сборщиком податей.

— Он оставил вам состояние?

— Никакого. Он с трудом мог дать мне воспитание и снабжать всем необходимым во время моего студенчества.

— Когда он умер, вы уже были доктором?

— Уже два года. Отец оставил меня в очень стесненном положении, а гордость мешала мне сблизиться с теткой, которая была богата. Я не хотел, чтобы люди думали, что я охочусь за ее деньгами, и решил уехать в Париж, чтобы добиться независимого положения. Но эта решимость испарилась, когда я прочитал письмо, исполненное нежной привязанности и любви, которое написала мне эта прекрасная и достойная женщина, узнав о смерти моего отца. Она умоляла меня приехать в имение. Итак, я отправился в Кланжи.

Тетка приняла меня с радостью; она обливалась горькими слезами при воспоминании о моем отце. Ее единственным желанием было видеть меня счастливым.

«Переезжай жить в Кланжи, — уговаривала она. — Здесь у нас всего один доктор, да и тот болван, которому я и лампу не дала бы починить. Тебе не трудно будет конкурировать с ним. И к тому же я не хочу, чтобы ты набирал много практики. Чего ради гоняться за деньгами? Разве я не смогу обеспечить твое будущее?..»

Она упорно настаивала на том, что я переехал в Кланжи. Надо сказать, что у нее было всего несколько друзей. В их числе был и Реноден, который каждое воскресенье приходил к ней обедать, ибо у моей тетушки был лучший повар во всем департаменте.

«Ты можешь на него положиться, — говорила она мне, — это старый надежный друг».

Однажды в воскресенье, кроме Ренодена, у тетки обедало еще несколько друзей. Обыкновенно Реноден нахваливал каждое блюдо, а тут ел, не говоря ни слова, поэтому тетушка спросила его:

«Что с вами, Реноден?» — «Ничего, мой любезный друг». — «Вы что-то плохо кушаете. Не больны ли вы?»

В конце обеда он рассказал всем новость: «Нашелся покупатель для замка Кланжи. Новый владелец в скором времени приедет сюда». — «Кто это?» — спросила тетушка. «Старый сборщик, по имени Бержерон», — медленно произнес Реноден. Тетушка побледнела, выронила из рук стакан, который поднесла было ко рту, и он разбился. Нотариус жестом напомнил ей об осторожности.