Око за око - Евгений Санин

Инвалид же, насладившись растерянностью на лице хозяина, с усмешкой продолжал:

— А ведь было время, когда ты почитал за счастье иметь такого друга, как я, и на званые обеды приглашал меня одного, чтобы я не дышал одним воздухом с этими пиявками!

Незнакомец кивнул головой на вскочивших со своих мест клиентов. Все они бросились к Луцию, требуя наказать бродягу за неслыханную наглость, но, увидев, как меняется лицо патрона, в испуге остановились. Действительно, Пропорция трудно было узнать. Подбородок его отвис, глаза расширились и были готовы вылезти из орбит.

— Ти–и–ит?! — веря и не веря, прошептал он.

— Ну, наконец–то! — усмехнулся инвалид, вальяжно откидываясь в своей грязной тоге на персидские подушки.

Это было невероятно. Появись сейчас в доме Пропорция сам царь Аттал с отказом завещать свое царство Риму — и то он не был бы так изумлен, раздавлен, уничтожен.

Живой Тит Максим, его самый крупный и безжалостный кредитор возлежал в его комнате, на его ложе! Но где же тугие щеки, налитые плечи, грузная фигура этого некогда богатейшего человека Сицилии? Искалеченный, высохший старик с голосом Тита Максима смотрел на него цепким, насмешливым взглядом.

Луция бросило в пот от мысли, что теперь ему придется расставаться с миллионом сестерциев, который он привык считать своим, получив известие о смерти Тита. После недавнего ограбления пиратами двух триер, которые они с Квинтом, как нарочно, загрузили самыми дорогими товарами, у него, кроме дома с рабами, и оставался лишь этот миллион…

— Тит! Ты… — через силу улыбнулся Пропорций, думая о том, что он теперь нищий, и все его мечты о сенаторской тунике останутся пустыми мечтами, потому что ему теперь никогда не дотянуть до сенатского ценза. — Но ведь ты… тебя же…

— Как видишь, жив! — оборвал его кредитор, берясь за новый кусок говядины.

— Да–да, — пробормотал Пропорций. — Просто прошло целых два года, и я…

Он не договорил. Дверь в комнату открылась, и вошел прокуратор, огромный, заросший до бровей черной бородой испанец. В руках у него был пучок розог, из–под мышки торчала предусмотрительно захваченная плеть. Весь его свирепый вид говорил о решимости угодить хозяину.

— Этот? — показывая на Тита, обратился к Проту испанец. Раб торопливо кивнул, и прокуратор тяжело шагнул к ложу: — Сейчас я покажу тебе, бродяга, как врываться в дом к благородному господину!

— Вон! — очнувшись, замахал на него Пропорций и, оборачиваясь к гостям, закричал: — Все вон!!

— Оставшись наедине с Титом, Луций осушил большой кубок вина и лишь после этого немного пришел в себя.

— Тит, как я рад видеть тебя! — изобразил он на лице подобие улыбки. — Давно из Сицилии?

— Ты говоришь так, словно я вернулся из увлекательного путешествия!

— Прости, Тит… — спохватился Луций и, слабо надеясь на то, что кредитор даст ему хоть небольшую отсрочку, поднял новый кубок: — За твое спасение! Клянусь богами, я счастлив, что ты возвратился живым из этого сицилийского кошмара!

— Так я тебе и поверил! — мрачно усмехнулся Тит. — Ведь вместе со мной ты похоронил и миллион моих сестерциев!

— Тит, как ты можешь…

— Могу. Похоронил, по глазам вижу! Но, Луций, я все равно не оставил бы тебя в покое. Я пришел бы к тебе за своими деньгами даже из подземного царства! Я подкупал бы сторожащего его вход Цербера и каждую ночь приходил сюда мучать тебя… Кошмары, бессонница, наконец, — сумасшествие, вот на что ты мог рассчитывать, а не на мой миллион! Так что тебе еще повезло, что я сам, лично явился за своими сестерциями!

— Да–да, Тит, конечно! Но… — спасительная мысль вдруг промелькнула в голове Луция — почему бы не обвинить кредитора перед властями в нарушении веры предков, тем более он сам только что дал повод к этому. — С каких это пор римляне стали верить в жизнь за гробом?

— Не пытайся поймать меня на слове! Я всегда чтил и чту наших богов! — усмехнулся Тит и задумчиво сощурил глаза на свет канделябра: — Но после того, что пережил там… клянусь тебе, я поверил… и не просто поверил, а свято убежден в том, что мы будем и как страшно будем жить в царстве Плутона, которое эллины называют Аидом… — он вдруг встряхнул головой, словно отгоняя какое–то виденье, и в упор взглянул на Луция:

— Так ты готов отдать мне мои сестерции?

— Конечно, Тит, ты получишь их…

— Весь миллион?!

— Да…

— Сегодня же!

— Д–да…

— С процентами!

— Да, но…

— Никаких «но»! — отрезал Тит, показывая на свою грязную одежду. — Это будет для меня очень кстати, ведь я вернулся в Рим без единого асса!

— Зато сегодня опять станешь богачом, — упавшим голосом заметил Луций. — А я…

Он потерянно махнул рукой и, отбрасывая в сторону пустые кувшины, закричал:

— Прот, вина! Да побольше! И — самого лучшего!

Пропорций и сам хотел напиться и не терял еще надежды, что Тит спьяну или со зла сболтнет еще что–нибудь лишнее. Он понимал, что его кредитор прав, он бы и сам поступил с ним также, и даже еще жестче. Но как жаль было расставаться с деньгами!..

Раб принес целую амфору кампанского вина, самого старого, которое только нашлось в подвалах.

Луций и Тит жадно припали к кубкам, и вскоре обоих трудно было узнать. Тит сделался безвольным и плаксивым, Луций — злым и подозрительным.

— Ты почему не пьян? — накинулся он вдруг на гостя. — Забыл главное правило всех пиров? Или пей, или уходи!

— Я пью, Луций! — всхлипнул Тит, неумело поднимая левой рукой кубок. — Но, видно, мое горе сильнее вина… Была у меня семья — и нет больше семьи! Был дом — самый большой и красивый дом в центре Тавромения, нет дома! Была вилла — где теперь она? Даже правой руки, которой я считал свои деньги и обнимал самых красивых рабынь Сицилии — и той больше нет! Взбесившиеся рабы захватили дом, перерезали семью, сожгли виллу, отрубили руку…

— Как тебе самому–то еще удалось выбраться? — неприязненно поглядывая на Тита, удивился Луций.

— О, это тяжелая и долгая история! Два года эти рабы держали меня в тюрьме и пытали, допытываясь, куда я спрятал свои сокровища… Они издевались надо мной, пинали ногами, жгли огнем. Но я молчал… Я боялся, что, выведав от меня все, они убьют меня, как убили моих лучших друзей: Дамофила, Фибия, Пансу… Когда же одна из пыток была особенно изощренной, я не выдержал. И показал им пещеру, где спрятал… свои деньги.

Луций покосился на пустой край туники Тита и покачал головой:

— Ну и сволочи эти рабы! Отобрать у человека деньги и еще отрубить руку! Могли бы, по нашему римскому обычаю, удовольствоваться хотя бы кистью!