Записки Мегрэ - Жорж Сименон

Мы знаем все соперничающие шайки, их интересы, причины их раздоров. Мы знаем также, кто с кем враждует, кто кого ненавидит.

Одно преступление влечет за собой другое. Пристрелили Лючиано в баре на улице Дуэ? Значит, корсиканцы непременно отомстят, рано или поздно. И почти всегда кто-нибудь из них нам стукнет.

— Дэдэ Плосконогого скоро пришьют. Он окопался, показывается только с двумя головорезами.

Ставлю десять против одного, в тот день, когда с Дэдэ покончат, некое более или менее таинственное лицо сообщит нам по телефону все подробности.

Виновных мы все-таки арестуем, хотя это, собственно, не так уж важно — ведь эти люди убивают только друг друга по причинам, известным только им, во имя каких-то своих, строго соблюдаемых законов.

Это и имел в виду Сименон, когда категорически заявил при нашей первой встрече: «Преступления профессионалов меня не интересуют!»

Но тогда он еще не знал и узнал гораздо позже, что другие преступления встречаются очень редко.

Об убийствах из ревности я не говорю — в них обычно не кроется никакой тайны, они представляют собой логическую развязку наболевших отношений между двумя или несколькими людьми. Не говорю я также и о поножовщине между пьяницами в субботние или воскресные вечера.

Кроме этих убийств, самые распространенные — убийство одинокой старушки одним или несколькими хулиганами и убийство проститутки где-нибудь на пустыре.

В первом случае преступнику чрезвычайно редко удается скрыться. Почти всегда это молодой парень, из тех, о ком я только что говорил, недавно бросивший завод и жаждущий прослыть среди своих отчаянным. Такой парень нацелится на любую табачную или галантерейную лавчонку, только бы она помещалась на глухой улице. Один приобретет револьвер. Другого вполне устроит молоток или гаечный ключ. Чаще всего убийца знаком с будущей жертвой и по крайней мере в одном случае из десяти был хорошо ею принят.

Он пришел и не думая убивать. Натянул на лицо платок, чтобы его не узнали. Но то ли платок соскользнул, то ли старуха подняла крик. Он стреляет. Или наносит удар. Если стреляет, то выпускает сразу всю обойму, не помня себя. Если ударил, бьет еще десять, двадцать раз, бьет, казалось бы, зверски, а на деле — обезумев от ужаса.

Вам покажется странным, но, когда он сидит перед нами, понурый и в то же время еще хорохорясь, мы попросту говорим ему: «Ну и болван!»

Редко бывает, чтобы парень не поплатился за свое преступление головой. В лучшем случае, если им заинтересуется видный адвокат, он получает двадцать лет каторги.

Совсем иначе обстоит дело с убийцами проституток — такие только чудом попадают к нам в руки. Здесь нас ждет самое долгое, самое безнадежное и к тому же самое омерзительное расследование из всех, какие я знаю.

Начинается все с мешка, который речник подцепил в Сене багром, а в мешке почти всегда спрятан изуродованный труп. Отрублена голова, или рука, или обе ноги.

Иногда проходит несколько недель, пока опознают труп. Как правило, это немолодая проститутка, из тех, что уже не водят клиента в гостиницу или к себе, а устраиваются с ним в подворотне или под забором. Внезапно она исчезает из своего квартала, из квартала, в котором с наступлением сумерек начинается своя, таинственная жизнь, выползают на улицу безмолвные тени.

Знакомые этой девицы не расположены с нами беседовать. На расспросы отвечают уклончиво.

В конце концов после долгих кропотливых поисков удается напасть на след кое-кого из ее клиентов — это одинокие, как и она, мужчины, без семьи, без возраста, внешность таких людей не запоминается.

Убийство из-за денег? Вряд ли. Какие у нее деньги!

Может быть, убийца внезапно потерял рассудок? А может быть, он не здешний, из другого квартала, какой-нибудь маньяк, одержимый предчувствием близкого припадка безумия, точно все рассчитавший и принявший такие меры предосторожности, до которых не додумается обычный преступник?

Неизвестно даже, сколько их, таких убийц. Они есть в каждой столице, и, совершив преступление, возвращаются на более или менее долгое время к своей обыденной жизни.

Возможно, это почтенные люди, отцы семейств, примерные служащие.

Никто не знает, каковы они на вид, и, случись кому-то из них оказаться у нас в руках, виновность его будет почти невозможно доказать.

У нас имеются более или менее точные статистические данные обо всех видах преступлений.

За исключением одного: отравления.

Здесь все приблизительные подсчеты будут неверными — либо завышенными, либо заниженными.

Каждые три месяца или каждые полгода в Париже или в провинции, особенно в провинции, в каком-нибудь маленьком городишке либо в деревне, врач, случайно осматривая покойника несколько внимательнее, чем обычно, вдруг почему-то настораживается.

Я говорю «случайно», потому что покойный почти всегда его давний пациент. Он внезапно скончался в своей постели, в окружении семейства, которое оплакивает его по всем правилам.

Родным не нравится, когда врач предлагает сделать вскрытие; настаивает же он только в том случае, если считает свои подозрения достаточно обоснованными.

А бывает и так, что через несколько недель после похорон в полицию приходит анонимное письмо, где излагаются факты, на первый взгляд совершенно невероятные.

Я говорю об этом, желая показать, что лишь при условии целого ряда совпадений можно начать следствие по делу такого рода. Слишком сложны административные формальности.

Чаще всего жене фермера становится невтерпеж ждать смерти мужа, чтобы зажить в открытую с работником. Она помогает природе, как иные из них и заявляют потом напрямик.

Иногда, но реже, муж избавляется от больной жены, ставшей обузой в хозяйстве.

Обнаружить убийцу помогает случай. А сколько раз случай не пришел на помощь? Этого мы не знаем. Мы можем только строить предположения. В нашем ведомстве, точно так же, как на улице Соссе, многие сотрудники, в том числе и я, полагают, что среди преступлений, особенно преступлений нераскрытых, наибольший процент составляют отравления.

Остальные же убийства, интересные для писателей и так называемых психологов, настолько нехарактерны, что мы уделяем им в своей работе весьма незначительное внимание.

Однако именно эти убийства наиболее широко известны публике. О такого рода преступлениях много писал Сименон и, как мне кажется, будет писать и впредь.

Я говорю о преступлениях, внезапно совершенных в среде, где их меньше всего можно было ожидать, и представляющих собой как бы результат длительного, подспудного брожения.

Чистая улица с богатыми домами в Париже или любом другом городе. Ее обитатели, уважаемые люди, живут в комфортабельных квартирах, в кругу своих семей.

Нам не приходилось бывать у них. А если бы и удалось с большим трудом проникнуть в их круг, мы чувствовали бы себя там белыми воронами.

Но вот кто-то умирает насильственной смертью, и мы звоним у дверей; нас встречают непроницаемые лица, встречает семья, где у каждого, видимо, есть своя тайна.

Здесь не понадобится опыт, приобретенный на улице, на вокзалах, в меблирашках. Здесь не сыграешь на подсознательном страхе маленького человека перед властями и полицией.

Никто не боится, что его препроводят обратно к границе. Никого не отведут в кабинет на набережной Орфевр, чтобы там часами допрашивать с пристрастием все об одном и том же.

Люди, с которыми мы теперь имеем дело, — это те самые благонамеренные господа, что при других обстоятельствах спросили бы нас: «Неужели вам не бывает противно от всего этого?»

Но именно у них нам и становится противно. Правда, не сразу. И не всегда. Потому что дело требует немало времени и решительности.

Еще хорошо, если министр, депутат или другое важное лицо не попытается по телефону затормозить следствие.

Приходится понемногу соскабливать прочный лак респектабельности и вытаскивать на свет Божий, невзирая на угрозы и негодование, неприглядные семейные тайны, которые все сообща пытаются от нас скрыть.

Иногда несколько человек дружно врут, отвечая на наши вопросы, и при этом потихоньку стараются потопить остальных.

Сименон любит изображать меня этаким неповоротливым брюзгой, который всегда чем-то раздражен, глядит исподлобья и отрывисто задает вопросы, едва ли не лает.

Таким он видел меня именно тогда, когда я занимался преступлением, так сказать, любительским, которое на поверку всегда оказывается преступлением из корыстных целей.

Но не из-за денег, то есть, я хочу сказать, их совершает не тот, кому позарез понадобились деньги, как жалким лодырям, убивающим старух. За респектабельным фасадом прячутся куда более сложные и далеко идущие расчеты, связанные с заботой о положении в обществе. Корни уходят в далекое прошлое, где таятся темные делишки, нечистоплотные махинации.