Мой зверь безжалостный и нежный (СИ) - Шолохова Елена

— Слушай, если ты не поняла: мне вообще нет дела, что чувствуют другие. Человек когда врет? Когда боится. Боится за свою шкуру. Ну или репутацию. Или когда боится кого-то обидеть. Я не боюсь ни за себя, ни за кого-то. На чужие мнения и чувства, ещё раз повторю, мне плевать. Поэтому всегда говорю то, что есть. Это не высокие принципы, просто я тупо не хочу заморачиваться враньём.

С минуту Жанна растеряно хлопала глазами, потом, судя по выражению лица, её посетила блестящая идея.

— А как насчёт сделки? Молчание — золото, да? Так я заплачу. Сколько тебе Сергунчик отсыпает на карманные расходы? Копейки же какие-то жалкие. Он сам мне говорил, что почти не дает тебе денег, чтобы ты типа не стал никчёмным мажориком. Выдаёт тебе только на самое необходимое. А меня он балует. И я могу поделиться…

Из всех вариантов договориться со мной Жанна выбрала самый избитый и самый провальный. Впрочем, нет. Со мной у неё никаких вариантов и не было.

— Ну так что?

Ответить мне не дал отец.

— Тимур! — по коридору прокатился его грозный рык.

Я сразу понял — Влад наконец показал ему запись.

— А ну открывай!

Он дёрнул дверь так, что та чуть не слетела с петель. И тут же затарабанил кулаком со всей дури.

— Тимур!

Жанна запаниковала, завертела головой, будто искала, куда бы спрятаться, потом вскочила, подбежала к окну.

Я открыл дверь. Отец ворвался в мою комнату, но тут увидел у окна Жанну, и его аж перекосило.

— А ты что здесь делаешь? — пророкотал он зловеще.

— Я просто зашла спросить кое-что… — залепетала она. — Сергунчик, тебя что-то расстроило?

С минуту он стоял молча, играя желваками и переводя с меня на неё прищуренный тяжёлый взгляд. Потом процедил сквозь зубы, направив на меня указательный палец.

— Ты спускайся в кабинет. Там потолкуем. А ты… иди за мной.

***

Я ждал отца в кабинете час, не меньше. Тот всё не шел. Я уже успел и понервничать — вдруг эта коза ему что-нибудь наплетёт, и успокоиться, и даже заскучать.

Наконец дверь распахнулась. Но отец прошел не сразу. Постоял немного на пороге в картинной позе, прожигая меня прищуренным взглядом. Потом медленно двинулся ко мне. Уже вблизи я заметил, как у него мелко подергивается уголок рта.

Отец достал из бара вискарь и квадратный стакан с толстым дном. Плеснул и сразу выпил в один глоток. Снова налил и, держа стакан в руке, отошел к окну. Не оборачиваясь, глухо произнёс:

— Не могу понять, что я сделал не так? Где ошибся? Ведь мы с Зоей тебя такому не учили. Откуда ты этого набрался? Откуда в тебе столько мерзости и цинизма?

Я с тоской выдохнул. Опять пафос. Ну к чему все эти речи, громкие слова? Кого и когда они пронимали? Меня — так точно нет. Да я вообще плохо понимаю, что у отца в голове, и, если честно, даже знать этого не хочу.

То есть я в курсе, что ему сейчас, должно быть, плохо. Но, по большому счёту, тоже мне драма. Да пусть спасибо скажет, что узнал, какая эта Жанна шалава до того, как она его захомутала окончательно. Но он явно никакие доводы сейчас даже не услышит.

— Чтобы я так поступил со своим отцом… или братом… — Отец отставил стакан, потряс руками. — Чтобы нож вот так в спину… Да у меня такая низость даже не укладывается в голове.

Он обернулся. С минуту молча сверлил меня взглядом, потом покачал головой.

— А самое страшное, что тебе даже не стыдно. Ты ничуть не раскаиваешься. Ты вообще, похоже, не понимаешь, что ты натворил.

— Да, господи, что я там натворил? — не выдержал я. — Я ведь сразу тебе говорил, что она из себя представляет.

— И ты решил вот так доказать свою правоту? Напоить и … тьфу… Она мне сказала, как ты к ней подкатывал. Даже в её комнату вломился. Она еле тебя выпроводила…

— Ну-ну, — хмыкнул я.

— Да ты с самого начала всячески её доставал! Про халат напомнить? Ещё тогда мне надо было вмешаться… А то, что ты шпионил за ней? Даже на крышу полез, чтобы следить…

— Да что за бред? Кому нужна эта дешёвка, следить ещё за ней?

— Скажешь, не заходил к ней? Не подслушивал её? Не уговаривал куда-то там с тобой поехать? Не напаивал, чтобы потом затащить сюда…?

— Заходил, подслушивал, напаивал. Вот особенно напаивал — прямо силой в глотку заливал.

— И у тебя ещё хватает наглости глумиться. Какое раскаяние я от тебя ждал? Не знаю. Это она про камеры не знала, дура, но ты-то знал. Что? Показал, какой ты ловкач, а я — старый дурак? Ну, молодец. Знаешь, если б ты в неё просто влюбился, не устоял там, оступился, это было бы и то не так гадко.

— Влюбился? — вырвался у меня смешок. — О чём ты вообще? Не знал я, что ты такой романтик. Блин, серьёзно, ну что ты за ересь несёшь? Ты жениться собрался на девке, которая готова с любым переспать, пока тебя нет. Я не пойму, ты жалеешь, что узнал об этом до того…

— Я жалею, что из тебя вырос подонок. Наглый, бездушный, циничный подонок. Зоя всегда говорила, что ты сложный. Она думала, ты не понимаешь, что хорошо, что плохо. Не видишь разницу. Не видишь границ дозволенного. А я думаю, что всё ты видишь и понимаешь, просто тебе плевать. Ты делаешь то, что хочешь, добиваешься своего любым способом, а каким — тебе неважно, лишь бы добиться… Не морщась, по головам идёшь…

— А ты нет, не идёшь по головам?

Посеревшее лицо отца как будто обрякло и постарело лет на десять.

— Я не бил в спину тех, кто мне верит, кого считаю «своим человеком». Для меня семья — святое. Я бы скорее умер, чем предал отца или брата.

— Ты сейчас драматизируешь. А моё мнение такое: если я точно знаю, что какая-то хитрожопая шалава крутит этим, как ты говоришь, своим человеком, дурит его как лоха, а он в упор этого не хочет замечать, то надо раскрыть ему глаза. Так что — да, я не жалею и не раскаиваюсь, я сделал то, что хотел. Или что, тебе хотелось бы рогоносцем ходить?

— Так, всё, — отец снова вспыхнул, стиснул челюсти, аж зубами заскрежетал. — Я долго закрывал глаза на твои выходки. А зря. Зою слушал. Это она носилась с тобой… Его понять надо, говорила… Ему сложно, он сам сложный… А что там понимать? Ты жил как сыр в масле. В чём-то нуждался? Ни в чём. Какие такие сложности были у тебя? Всё просто — ты всего лишь своевольный мальчишка, которому всё с рук спускали. Вот ты и превратился в подонка, у которого нет ничего святого. Пороть тебя надо было, выколачивать гонор. Не надо было Зою слушать. Но я же думал, что не имею права. Да и боялся, дурак, потерять ее боялся… Обещал же ей, клялся, что стану для тебя отцом.

Он крепко сжал лицо руками. Только от последних его слов меня внутри дёрнуло. Что значит — обещал, что станет отцом? Как вообще это понять?

Я смотрел на то, как он тут корчится, морщится, жмурится, и постепенно всё понимал… Как холод под кожу проникал смысл его слов. И от этого становилось по-настоящему хреново.

Хотя в то же время думалось: да ну на фиг! Что за бред? Я отца знаю всю свою жизнь. Есть же фотки, даже из роддома, есть всякие домашние видео. Может, просто брякнул чушь со злости? Мало ли кто что на эмоциях несёт. Я и похлеще могу высказаться…

Он ещё что-то говорил-говорил, я уже и не слушал. В мозгу колотилось одно: как такое может быть? Такого быть не может!

Наконец у меня прорезался голос.

— Ты что, не отец мне?

Он убрал от лица руки, воззрился на меня с таким выражением, что и без его слов стало ясно. Но всё же мне хотелось это услышать.

Он открыл рот, но лишь сморгнул раз-другой и ничего не ответил. Затем нахмурился, отвёл взгляд, отёр в задумчивости губы. Казалось, я прямо слышал, как скрипит у него мозг в лихорадочной попытке сочинить что-нибудь удобоваримое.

— Давай только без отмазок и вранья. Я, может, и подонок, но не дурак.

— Что? Что ты вообще за разговор завёл? К чему это?

— Ты ответь.

— Не должен я тебе ничего отвечать.

— А я думаю, что должен.

— Да кто ты такой — указывать мне? — разозлился отец, но сейчас злость его казалась наигранной. Будто маска.