Бесовские времена - Ольга Михайлова

— Знаешь, я подумал этой ночью… Я же не цепляюсь за жизнь. Я все испытал, все попробовал. Воевал. Был счастлив. Любил. И был любим. Бог дал мне в пределе земном всё земное, многие завидовали мне. Сегодня я пресыщен и утомлён, чего мне ещё желать, Грациано? Умри я завтра…

Песте нервно поднялся. Он не любил, когда Франческо Мария заговаривал о смерти. Сам он был обеспокоен отравлением борзой. Яд неприемлем для тех, кто носил оружие, отравление противоречило рыцарской этике, но Чума знал, что люди чести при дворе редки. Они предпочитали частную жизнь в уединении, а не отправлялись на ловлю милостей к герцогскому двору. Чума доверял лишь Портофино, видя в нём истинного святого, и — куда меньше — Тронти и д'Альвелле, просто потому, что их верность хорошо оплачивалась. На честь же весьма многих при дворе он и сольдо не поставил бы.

Неприятные размышления шута были прерваны словами дона Франческо Марии.

— Ты свободен этим вечером. Я отдохну у д'Альвеллы. Найди его и пришли ко мне. — Песте опустил глаза. Он знал, что дон Франческо Мария часто тешился объятиями молоденьких простолюдинок, коих поставлял ему д'Альвелла. Сам Песте считал это грехом, но строгость наших судов всегда обратно пропорциональна силе нашей любви. Чума же по-своему любил своего господина. Он знал, что у герцога не было официальной метрессы, он не делал из благородных дам и девиц блудниц, празднуя свои маленькие оргии втайне от всех, в обществе самых доверенных друзей, Дамиано и Тристано. Герцог чтил приличия, что в эту разнузданную эпоху делали немногие.

Герцог тем временем поморщился, вспомнив о предстоящем на следующей неделе.

— А тут ещё и мантуанцы нагрянут… Не ко времени, да что поделаешь?

Да, в предпоследнюю майскую пятницу ожидались гости — родственники из Мантуи. Визит Федерико Мантуанского был оговорен давно, и отменять его герцог не хотел, ибо не любил расписываться в собственном бессилии.

Чума же отправился на поиски Тристано д'Альвеллы и нашёл его в компании придворных в Восточном зале. Начальник тайной службы выяснял что-то у приближенных герцогини Джованни Синалли и Челио Курионе, а рядом стояли статс-дама донна Черубина Верджилези и фрейлина Иллария Манчини. Песте окликнул подеста, а донна Черубина, увидев его, громко прошипела:

— А этот невежа даже не приветствует дам! Вы всё ещё не научились хорошим манерам, синьор клоун? Нашим придворным не мешало бы поучить вас галантности! — фрейлина не могла простить шуту злого выпада против неё и той ловкости, с которой подлец избежал наказания.

Песте положил ладонь на рукоять меча, и придворные испуганно потеснились к окну. Желающих учить наглого шута учтивости не находилось. Чума ядовито усмехнулся, окинув стоявших презрительным взглядом.

— Александр Македонский, мадонна, замечал женщин только в том случае, когда у него не было других дел. Эти же господа обращают внимание на дела только в том случае, если не находится под рукой женщин, подходящих для блуда. Что же удивительного, что среди них так трудно найти Александра? Однако, дела не ждут. Тристано, тебя зовёт герцог.

— Что за мерзости вы несёте, синьор дурак?

Песте наградил донну Верджилези улыбкой.

— Я слышал, что дурак считает дураком всякого, кто рассуждает не так, как он, а умным признает того, кто плодит больше глупостей, чем он сам. Порой умным себя считает тот, кто вежливо разделяет глупости толпы, но обычно этот дурак выглядит таким же дураком, как и все остальные… В итоге, в этом мире глупцы все, кто глупцами кажутся, и половина тех, кто не кажутся, но боюсь, что вы, мадонна, как раз из первых…

Кривляка исчез из зала, и вслед ему снова раздалось злобное шипение донны Черубины, но шут уже ничего не слышал. Расставшись с Тристано, он направился к себе. В портале на лестнице Грандони столкнулся с Камиллой ди Монтеорфано, новой фрейлиной герцогини. Она несла в покои госпожи лютню и ноты. Девица была родней епископа Нардуччи, и весьма нравилась герцогине Элеоноре скромностью и разумностью, к тому же она была прекрасной лютнисткой — её исполнение спандольетты у герцогини шут как-то слышал. Камилла обладала, как успел заметить Чума, густыми жгуче-чёрными волосами, обрамлявшими довольно миловидное личико. Многие считали Камиллу самой красивой девицей при дворе, но шут этого не находил. Да, глаза синьорины были необычного нефритового цвета, а плавный изгиб тонких бровей на высоком челе сообщал лицу возвышенное выражение, шея, кою придворные поэты-льстецы называли «лебединой», пожалуй, тоже была недурна.

Но те же поэты и Нерона звали полубогом, и Клавдия величали божественным!

Девица, заметив его, вжалась в стену и смиренно ждала, пока он пройдёт мимо, не поднимая глаз от пола. Это раздражало Чуму. Две недели назад, когда девица ещё и десяти дней не провела при дворе, шут, возвращавшийся с вечернего туалета герцога, неожиданно услышал в коридорном пролёте странную возню и сдавленные крики. В руке Песте сама собой возникла дага, он ринулся вперед и наткнулся на мужчину, свалившего на лестницу отчаянно отбивавшуюся от него женщину. Отчаяние её показалась Чуме непоказным, он отшвырнул насильника вниз по ступеням, но кинжала вслед не метнул: это мог быть и не последний человек в замке, а Грандони не промахивался. Песте поднял плачущую женщину, заметив, что растрепанная куколка и впрямь весьма хороша собой. Негодяй порвал на ней платье и белье, и девица тщетно пыталась прикрыть грудь. Песте узнал Камиллу Монтеорфано и попытался успокоить напуганную девицу. Этими минутами воспользовался насильник: прикрыв лицо плащом, мерзавец удрал. Девица же вместо того, чтобы поблагодарить Чуму за спасение, зарыдала и ринулась к себе.

С того дня на двери синьорины появился лишний замок, она неизменно носила при себе нож, а в замке побывал епископ Нардуччи, час беседовал с герцогом, после чего последний публично обронил, что при обнаружении виновного, тот будет повешен без суда и следствия. Песте же, встретив Камиллу Монтеорфано, поинтересовался, что за негодяй напал на неё? Она не узнала его? Девица обожгла его гневным взором и, не удостоив ответом, убежала. С тех пор, встречая шута в замке, неизменно молчала и отворачивалась. Каково?

Сейчас шут окинул девицу с головы до ног неприязненным взглядом и прошёл вперед по ступеням. На верхней резко обернулся и увидел, как синьорина поспешно, ни разу не взглянув на него, завернула в покои герцогини. Чума поморщился и тут заприметил на площадке у башни Повешенной шестерых мужчин. Это были «перипатетики» — несколько придворных «философов», любящих порассуждать о всякой всячине, собиравшихся там каждую неделю.