Император Николай II и его семья - Пьер Жильяр

На следующий день после полудня президент прибыл на кронштадтский рейд на броненосце «Франция». Государь поехал его встретить. Они вернулись вдвоем в Петергоф, где Пуанкарэ проследовал в комнаты, приготовленные для него в Большом дворце. Вечером был дан в его честь парадный обед, за которым присутствовала Императрица и придворные дамы.

Президент французской республики прогостил у Императора Николая II четыре дня, и это короткое пребывание было ознаменовано многими торжествами. Он произвел прекрасное впечатление на Государя. Я имел случай в этом лично убедиться при следующих обстоятельствах. Пуанкарэ был приглашен один завтракать с Императорской семьей. Его приняли запросто в Малой Александрии, в интимной обстановке повседневной жизни.

После завтрака Алексей Николаевич пришел за мной и показал мне не без гордости ленту ордена почетного легиона, которую только что получил из рук президента. Мы вышли в парк, где вскоре к нам присоединился Государь.

— Знаете ли, что я только что говорил о вас с Пуанкарэ? — сказал он с своей обычной приветливостью: — он несколько минут беседовал с Алексеем и спросил меня, кто дает ему уроки французского языка. Это совсем замечательный, высокого ума человек, и, что никогда не мешает, блестящий собеседник. Но я больше всего оценил в нем то, что он совсем не дипломат.[31] В нем не заметно никакой скрытности; все просто и ясно, и он сразу завоевывает доверие. Ах! если бы добились возможности обходиться без дипломатии — в этот день человечество достигло бы огромного успеха!

23 июля, после прощального обеда, данного в честь Их Величеств на броненосце «Франция», президент покинул Кронштадт, направляясь в Стокгольм.

На следующий день мы были поражены известием, что Австрия накануне вечером передала ультиматум Сербии.[32] Я встретил среди дня Государя в парке; он был озабочен, но не казался обеспокоенным.

25 июля в Красном Селе был собран чрезвычайный Совет под председательством Государя. Решили продолжать примирительную, но в то же время достойную и твердую политику. Газеты возбуженно обсуждали выступление Австрии.

В следующие дни тон печати стал делаться все более и более резким. Австрию обвиняли в желании раздавить Сербию. Писали, что Россия не может дозволить уничтожения этого маленького славянского народа; что она не может допустить австро-германского главенства на Балканах; что затронута национальная честь.

В то время как умы разгорячались, и дипломатические канцелярии работали полным ходом, из Александрии шли полные тревоги телеграммы в далекую Сибирь, где Распутин медленно оправлялся от своей раны в тюменьском госпитале.[33] Они были все приблизительно одного и того же содержания: «Мы испуганы грозящей нам войной. Думаешь ли ты, что она возможна? Молись за нас. Поддержи нас советом». Распутин отвечал, что надо избежать войны какой угодно ценою, если не хотят навлечь на династию и на всю страну самые ужасные несчастия. Его советы отвечали заветным желаниям Государя, миролюбие которого не может быть подвергнуто сомнению. Надо было его видеть в течение этой страшной недели конца июля, чтобы понять, через какие муки и нравственную пытку он прошел. Но наступила минута, когда честолюбие и коварство Германии должны были сломить его последние колебания, и все увлечь в общий водоворот.

Несмотря на все попытки посредничества и предложение русского правительства разрешить инцидент прямыми переговорами между Петербургом и Веной, 29 июля мы узнали, что в Австрии объявлена общая мобилизация. На следующий день пришло известие о бомбардировке Белграда, и еще через день Россия ответила на это мобилизацией всей своей армии. Вечером того же дня германский посол в Петербурге, граф Пурталес, объявил Сазонову, что его правительство дает России двенадцатичасовой срок, чтобы остановить мобилизацию, — в противном же случае Германия сама будет мобилизоваться.[34]

Срок германского ультиматума кончался в субботу 1 августа в 12 ч. дня. Граф Пурталес появился, однако, в министерство иностранных дел лишь вечером. Войдя к Сазонову, он ему торжественно передал объявление войны Германией России. Часы показывали 7 часов 10 минут. Непоправимое событие совершилось.

Глава IX. Царская семья в первые дни войны. Путешествие в Москву (август 1914 г.)

В то время, когда эти исторические события разыгрывались в кабинете министра иностранных дел в Петербурге, Государь, Государыня и Великие Княжны были у всенощной в маленькой Александрийской церкви.

Встретив Государя несколько часов перед тем, я был поражен выражением большой усталости на его лице; черты его вытянулись, цвет лица был землистый, и даже мешки под глазами, которые появлялись у него, когда он бывал утомлен, казалось, сильно выросли. Теперь он всей своей душой молился, чтобы Господь отвратил от его народа войну, которая, он это чувствовал, была близка и почти неизбежна. Все его существо казалось преисполненным порывом простой и доверчивой веры. Рядом с ним стояла Государыня, скорбное лицо которой выражало то глубокое страдание, которое я так часто видел у нее у изголовья Алексея Николаевича. Она тоже горячо молилась в этот вечер, как бы желая отвести грозящую опасность…

Служба кончилась, и Их Величества с Великими Княжнами вернулись на ферму Александрию. Было около 8 часов вечера. Государь, прежде чем пройти в столовую, зашел в свой рабочий кабинет, чтобы ознакомиться с доставленными в его отсутствие депешами. Из телеграммы Сазонова он узнал, что Германия объявила войну. Он имел с министром короткую беседу по телефону и просил его приехать в Александрию, как только он будет иметь к тому возможность.

Государыня и Великие Княжны ожидали Государя в столовой. Ее Величество, обеспокоенная его продолжительным опозданием, только что поручила Татьяне Николаевне сходить за отцом, когда Государь, очень бледный, наконец появился и голосом, выдававшим против желания его волнение, сообщил, что война объявлена. Услыхав это известие, Государыня разрыдалась. Видя отчаянье матери, Великие Княжны в свою очередь залились слезами.[35]

В 9 часов Сазонов приехал в Александрию. Он был продолжительное время задержан Государем, который в тот же вечер принял и великобританского посла сэра Д. Бьюкенена.

Я увидел Государя лишь на следующий день после завтрака, когда он пришел поцеловать Наследника[36] перед тем как ехать на торжественный выход в Зимнем дворце, откуда он, по обычаю своих предков, должен был обратиться с манифестом к своему народу, чтобы объявить ему о войне с Германией. Вид у него был еще хуже, чем накануне, глаза его горели, как будто у него был жар. Он мне сказал о только что полученном известии, что немцы без объявления войны Франции вступили в Люксембург и напали на французские сторожевые таможенные посты.