Сержант без промаха - Дмитрий Кустуров

— После воинской присяги я даю свою вторую клят ву. Как коммунист, я должен быть лучшим бойцом и пока бьется мое сердце, буду беспощадно бить врага.

Ответами Федора больше всех остался доволен парторг батальона. Он первым и поздравил Федора с вступлением в партию.

Прошло еще два, полных забот, дня перед тем, как была объявлена боевая тр. евога. Вечером перед строем всего личного состава дивизии подполковник Ратников зачитал приказ Верховного Главнокомандующего за номером 227. Приказ этот оставил в душе Федора тяжелый осадок — обиду за армию и недовольство собой. А на то, что теперь ему — командиру отделения давалось право расстреливать на месте того, кто не поднимется в атаку или побежит назад, Федор как-то даже не обратил внимания.

Когда после долгой суматохи, наконец, поезд тронулся, Федор вздремнул среди шума-гама и тут же увидел во сне женщину, у которой осколком бомбы убило дочку, ее глаза, полные горя и упрека, подполковника Рат-никова, читающего приказ № 227, почерневшие в сумерках лица бойцов, их клятву перед спущенным знаменем, батальонного комиссара, вручившего ему партийный билет со словами: "Коммунист должен быть всегда впереди, там, где больше всего нужно и опасно. Коммунист продолжает сражаться даже мертвым…" Затем появились Потапенко, Барк, Боровков, Чернозерский. Все они с пистолетами в высоко поднятых руках говорят друг за другом: "Коммунист в атаку встает первым, первым идет в огонь…" Откуда-то четко и внятно доносилось запомнившиеся с детства строки из стихотворения якутского поэта революционера:

И, даже мертвый, вражеские пули

Остановлю я сердцем, как броня…

ЗАГАДКА ОДНОЙ НОЧИ

Снова наступление. И снова на Ржевском направлении.

Утром рота автоматчиков заняла деревню Галахово. В семи домах ни одной живой души, кроме одного петуха с выщипанным хвостом, который бегал возле дома с дощатой крышей и плетеным из тальника забором. Кур не было. Во дворе лежала убитая собака. На столе в прихожей стояли пустые бутылки, валялись банки. В самой чистой и просторной комнате бросались в глаза шторы с кружевами. Под кроватью лежали тапки. Там же стоял горшок. Видимо, здесь жил офицеришка с замашками аристократа.

Враг прячется по краям пашни с высоким спелым хлебом. Автоматчики расположились ниже сгоревшей деревни прямо на болоте.

Федор, изредка огрызаясь одиночными выстрелами, сооружает себе окоп. За двумя высокими кочками он сгребает болотную жижу, кладет туда траву и стержни кувшинок, выдергивая их с обеих сторон.

Другие тоже что-то делают. Федору видны лишь два ближних соседа. Остальных только слышит, когда ведут огонь. Когда прекращается стрельба, кажется, что вокруг, кроме них троих, никого и нет. Тогда Федор начинает беспокоиться и хочется ему позвать своих. В такие минуты если кто-то невзначай шлепнет жижей, то он успокаивается: шлепает — значит, живой. По предположениям Федора, их сейчас девять. Справа на самом краю — Габитуллин. Когда «заговорит» его ручной пулемет, всем становится как-то легче. Он, вроде, ничего особенного не говорит и не делает. А его все уважают. Как бы желая понять это, Федор нередко вглядывался в его лицо: крутой широкий лоб, аккуратный, высокий нос, большие карие глаза, густые брови, похожие на крылья птицы, пышный треугольник черных усов, крупные, но сочные губы этого статного и красивого мужчины. Казалось бы, внешность на фронте меньше всего должна иметь значение. Оказывается, она и здесь нужна. Габитуллина все охотно слушаются и зовут его не иначе, как «Старик».

Рядом с Габитуллиным — Валентин Хохлов. Веселый, острый на язык. Любит шутить и разыгрывать. Сам худощавый, даже щуплый. Дружит со «Стариком». Иной обижается на его шутки, тогда он бежит к «Старику» и ныряет, как он сам говорит, под его авторитет.

Между Хохловым и Федором расположились два парня из Свердловска Репин и Сергеев, слева — Бобров из Смоленска. Говорят, он был в плену. Сегодня хорошо воюет. Утром перед наступлением на Галахово гранатой вывел из строя расчет пулемета, долго не дававшего приблизиться к деревне. Странный этот Бобров: "я да я" и на все соглашается уж больно быстро. Федор не питал к нему особого доверия.

Остальные — Агеев, Фаткулов, Мордвинов и Стацюк — сегодня вступили в бой впервые. Не струсили.

Словом, нет такого, с кем надо было бы нянчиться. Никто не хнычет, хотя здесь, на болоте, сыро и гадко. Но худа без добра не бывает. Идет шестой час, как фашист оттеснил отделение на это болото. Все это время бьет из минометов и орудий. А потерь нет. Снаряд плюхается в трех-четырех шагах и, успевая уйти глубоко в мягкий грунт, взрывается столбом прямо вверх. Только вот грязью обливает до невозможности, притом дважды: когда падает и когда взрывается.

Противник и сейчас не прекращает артиллерийского огня, но не встает в атаку. Видимо, думает: загнал в болото и возьмет измором. С наступлением темноты отсюда надо выбраться. И приказ такой — "держаться до вечера!"

Держаться до вечера! А как? Патронов мало осталось. Гранат еще меньше. Наша артиллерия, не имея возможности подойти ближе, бьет издалека. Из-за болот не ходят машины и подводы.

Федор пополз к Репину и Сергееву. Он продвигается, подминая собой траву и цепляясь руками-ногами за кочки. Тут еще давит тяжесть одежи, насквозь пропитанной водой и грязью. Когда до ребят осталось совсем немного, прямо перед Федором взорвалась, поднимая столб грязи, мина. Федору показалось, что угодила она прямо в окоп к ребятам. "Ох, гады!" — вырвалось у него и он, задыхаясь от брызг жижи, окликнул ребят. К счастью, они остались живы и здоровы. "Щюда-сюда, мы здесь," — ответили они. Когда подполз к ребятам, они лежали, спокойно сбрасывая комья грязи с лица и рук.

— Живы?

— Живы.

— Надо боеприпасы принести. Если подвода или под носчик не встретятся, пойдете до боепитания. К вечеру быть здесь!

— Есть, товарищ сержант! — ответили ребята, а сами улыбаются. Добудем!

Что-то дрогнуло в душе Федора и он с горечью подумал: "Молодые какие… Вернутся ли?" Но вслух твердо сказал:

— Без патронов, гранат не выбраться! Все погибнем. Поняли?!

Посоветовав ребятам в какую сторону и как идти, Федор вернулся к своему окопу. Ему захотелось есть, из сумки противогаза достал промокшие сухари и начал жевать. Мысли так и вертятся вокруг того, что может ожидать их вечером.

С наступлением сумерек артиллерия врага все реже стала вести огонь. Зато работают одновременно три пулемета. Их поддерживает трескотня автоматов. Федор не знал, как это понимать: то ли враг собирается подойти поближе под прикрытием усиленного непрекращающегося огня, то ли часть сил задумал отправить в обход. Если подойдет метров на 70–80, то — конец. Ведь автоматчиков спасают от пуль небольшие бугорки. Не будь их, с ними давно было бы кончено. Что делать? Как идти на соединение со своими? Идти напропалую нельзя. За бугорками местность ровная и насквозь простреливается. Лучше атаковать через правый фланг, что ли? Там бугорки сворачивают к берегу. А приказ взводного, требующий выступить вместе со всем взводом, видимо, остается в силе.