Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

— Что-что?!

— Вы прекрасно слышали, что я сказал. Имбирный пряник! Пряничный замок! Пряничный владелец замка! — Он презрительно фыркнул. — И пряничная свадьба!

— Невеста тоже пряничная?

— Нет. С ней все в порядке. Просто заблудилась… и попала, как Гензель и Гретель, в пряничный домик. Он такой привлекательный, этот пряничный домик! Можно отломить кусочек и съесть. Он съедобный.

— Вам не очень-то нравится Руперт Сент-Лу? Не так ли?

— А с какой стати он должен мне нравиться? Я ему тоже не нравлюсь.

Я подумал, что он прав. Руперту Сент-Лу Гэбриэл вряд ли нравился.

— И все-таки ему от меня не избавиться, — сказал Гэбриэл. — Я буду членом парламента от его территории. Меня придется время от времени приглашать на обед и сидеть рядом со мной на всякого рода собраниях.

— Вы слишком уверены в себе, Гэбриэл. Вас еще не избрали.

— Дело решенное. Должны избрать. Понимаете, другого шанса у меня не будет. Это своего рода эксперимент.

Если он не удастся, моя репутация загублена и со мной все будет кончено. В армию я не смогу вернуться, для административной работы не гожусь. Я нужен, только когда идет настоящая драка. Как только война с Японией кончится, мне конец. Ратные дела Отелло никому больше не нужны.

— Отелло мне всегда казался не правдоподобным.

— Ну и что? Просто ревность сама по себе кажется не правдоподобной.

— Ну хорошо, скажем иначе: я никогда не считал его симпатичным. Он не вызывает сочувствие. Его попросту считаешь отъявленным глупцом.

— Сочувствия он правда не вызывает, — согласился со мной Гэбриэл. Ему не сочувствуешь так, как Яго.

— Жалеть Яго? Послушайте, Гэбриэл, у вас невероятно странные симпатии!

Глаза его странно блеснули.

— Вы не поймете!

Гэбриэл встал и принялся ходить по комнате. Движения у него были порывистые, резкие. Он машинально передвинул несколько вещей на моем письменном столе. По всей видимости, его обуревали какие-то глубокие, невыразимые словами чувства.

— Я понимаю Яго, — сказал он наконец. — Я даже понимаю, почему бедняга произносит в конце:

Все сказано. Я отвечать не стану

И не открою рта.[837]

Такие, как вы, Норрис, — Гэбриэл повернулся ко мне, — те, кто всю жизнь прожил в ладу с самим собой, кто имел возможность вырасти, не отступая перед трудностями, — что вы знаете о таких, как Яго, — обреченных, подлых людишках? Господи! Если бы я когда-нибудь ставил на сцене Шекспира, я бы начал с поисков Яго… Я нашел бы настоящего актера, такого, кто взял бы вас за живое! Вообразите только, что значит родиться трусом и все время лгать и обманывать, чтобы скрыть свою трусость… Любить деньги настолько, что постоянно — во сне, наяву, даже когда целуешься с женой — мысли твои заняты главным образом деньгами. И при этом знать, что ты представляешь собой на самом деле.

Это же адская жизнь!.. Когда на твоих крестинах — только одна добрая фея, а остальные злые и когда вся эта компания злюк превратит тебя в законченного подлеца, единственная твоя добрая фея Греза взмахнет своим волшебным жезлом и провозгласит: «Я дарую ему талант видеть и понимать…»

Кто-то сказал: «Возвышенное видя, мы неизменно чувствуем к нему любовь…» Какой чертов дурак это сказал?

Наверное, Вордсворт[838], человек, который не мог просто любоваться красотой первоцвета, ему мало было этого…

Уверяю вас, Норрис, увидя возвышенное, ты его ненавидишь… Ненавидишь, потому что оно не для тебя… потому что никогда не достигнешь того, за что охотно продал бы свою душу. Часто человек, который по-настоящему ценит мужество, бежит при виде опасности. Я сам не раз был свидетелем. Вы думаете, человек таков, каким бы он хотел быть? Человек таков, каким родился. Думаете, тот, кто преклоняется перед деньгами, хочет перед ними преклоняться? По-вашему, человек с сексуальными извращениями хочет быть таким? А трус хочет быть трусом?

Человек, которому завидуешь (по-настоящему завидуешь!) — не тот, кто достиг большего, чем ты. Человек, которому завидуешь, тот, кто по сути своей лучше тебя.

Если ты в болоте, то ненавидишь того, кто среди звезд.

Тебе хочется стащить его вниз… вниз… вниз… Туда, где ты сам, как свинья, валяешься в грязи. Я говорю: пожалейте Яго! С ним было бы все в порядке, если бы он не встретил Отелло. Он бы здорово преуспел, обманом внушая доверие. В наши дни он продавал бы парням в баре отеля «Ритц» акции несуществующих золотых копей.

Ловко втирающийся в доверие Яго («честный малый!» — постоянно повторяет Отелло) всегда сумеет обмануть простого вояку. Нет ничего проще, и чем лучше солдат в своем деле, тем неприспособленнее он оказывается в делах житейских. Именно солдаты покупают ничего не стоящие акции, верят в планы по поднятию со дна морского затонувших галионов с испанским золотом или покупают фермы, где куры едва держатся на ногах… Солдаты — народ доверчивый. Отелло был таким простаком, что поверил бы любой более или менее правдоподобной истории, которую преподнес бы ему мастак в этом деле. А Яго был настоящий мастер. Нужно только уметь читать между строк, чтобы стало ясно как день, что Яго присваивал полковые деньги. Отелло этому не верит. О нет! Яго не честный простофиля, просто бестолковый! И Отелло ставит над ним Кассио. Кассио же, по словам Яго, «математик-грамотей», а это — чтоб мне лопнуть — не что иное как аудитор!

А вспомните только невероятное хвастовство Яго, когда он разглагольствует о своей доблести в битвах? Все это чушь, Норрис! Этого никогда не было. Такую чепуху можно в любой день услышать от человека, который и близко не подходил к линии фронта. Фальстафовское[839] вранье и бахвальство, только на этот раз — не фарс, а трагедия.

Бедняга Яго хотел быть таким, как Отелло. Он хотел быть храбрым солдатом и честным человеком. Но это не было ему дано, как не дано горбуну выпрямиться. Яго хотелось нравиться женщинам, но он был им не нужен. Даже эта добродушная потаскуха — его жена — презирала его как мужчину и готова была прыгнуть в постель к любому. А уж будьте уверены, любая женщина была бы не прочь переспать с Отелло! Знаете, Норрис, я видел, какие странные вещи случаются с мужчинами, опозоренными в сексуальном отношении. Это действует на них патологически.

Шекспир это знал. Яго не может рта раскрыть без того, чтобы оттуда не хлынул грязный поток мерзких, извращенных непристойностей. Однако никто не замечает страданий