Красный век. Эпоха и ее поэты. В 2 книгах - Лев Аннинский

55

Эпизод описан в той же книге В.Дементьева.

56

Легенды эти стали особенно охотно оживлять в пору, когда Арсений Тарковский прославился наконец как поэт, а сын его Андрей — как кинорежиссер (см. например, книгу Паолы Волковой «Арсений Тарковский. Жизнь семьи и история рода». М, 2002). В памяти (и поэзии) Арсения все это следов не оставило, и даже посетив Дагестан, он не обнаружил в ассоциативном ряду никаких кумыкских генов. Его дочь Марина считала шамхальские корни чистым мифом; она склонна была искать истоки рода у даков, то есть у румын, а еще охотнее — у поляков, тех, которые во время оно переселились из Таркува (Тарнува?) в Бельцы. Польское в характерах Тарковских уловить можно (гордость и хрупкость), румынское — вряд ли. Румыны в стихах Арсения Тарковского не ночевали. Он вообще искал предтеч — между потопом и Эвклидом, не ближе.

57

См. Вадим Кожинов. Статьи о советской литературе. М, 1982, с. 282–288. Кажется, статья Кожинова — единственный всецело отрицательный отзыв о Тарковском в пору, когда его вернули в печатающуюся поэзию — до 1962 года поэт работал «в стол», и никакие отзывы о нем были невозможны. Авторитет Кожинова как историка поэзии побудил Кирилла Ковальджи во вступительной статье к итоговому посмертному трехтомнику Тарковского, специально опровергать версию о «неоклассике» и «лефоакмеисте».

58

Свидетельствую об этом прозвище как человек, общавшийся с Евгенией Федоровной в пору, когда она рецензировала и мою перовую книгу (в 1965 году), но отнюдь не зарубила ее, а фактически спасла. Меняются времена — меняются нравы.

59

В 1929 году он пишет стихотворение «Красивый почерк» — о писаре-канцеляристе помещичьих времен, который и при Советской власти пристроился строчить отчеты, акты, протоколы, и жил безбедно, пока не попался на мелком плутовстве и не уступил место более достойным. Психоаналитики могут эту вывернутую ситуацию вернуть на место.

60

Не факт, что он формулировал так свою жанровую задачу: термин «мениппея» вернулся в обиход теоретиков литературы в 60-е годы, когда переиздали и перечитали труды М.М.Бахтина. Но традиция карнавального «низа», вытащенного «наверх», могла быть учуяна Твардовским и без помощи теоретиков, хотя в ИФЛИ, куда он поступил, их хватало.

61

См. об этом, например, в статье Олега Павлова «Твардовский»: «День литературы», 2004/12(100),с.8.

62

Этот перечень, кончающийся знаменитыми строчками: «Парторг, буран, прорыв, аврал, министр в цехах и общий бал» — мгновенно влетает в литературный обиход. В поэме вообще много сильных и ярких мест, но это — сатирический азлет. Характерно, что такой выброс поэтической энергии вызван у Твардовского яростью по отношению к коллегам, заполнявшим лоно социалистического реализма верноподданными поделками. Литература — прямое продолжение политики.

63

В 1955 году я, студент-филолог Московского университета, увидел в перерыве между лекциями у однокашника тайком приоткрытый список: «Теркин на том свете». Я впился: дай! И получил — до следующего перерыва. Что говорил лектор, я уже не слышал — укрывшись за спинкой скамьи (дело происходило в Коммунистической аудитории, взлетавшей крутым амфитеатром) я на колене немеющей рукой перекатал себе — сколько успел. Надеюсь, мое тогдашнее пьянящее воодушевление хорошо дополняет нынешнюю холодноватую трезвость по отношению к поэме.

64

Использую определения, которые давали стиху Ольги Берггольц Г.Макогоненко, А.Павловский, П.Антокольский.

65

Процитировано по памяти со слов Ольги Берггольц Дмитрием Хренковым в его книге «От сердца к сердцу», Л. 1982, с.50.

66

…В которой только одно положение спорно: «Если б не бессмысленная гибель… вероятно, он стал бы очень крупным поэтом». Я думаю, он стал им, несмотря на бессмысленную гибель. А рассказываю об этом, потому что имел случай вникнуть в ситуацию, когда в 1966 году сам писал статью о Корнилове — вступительную к еще одному его однотомнику, и Ольга Федоровна ту мою статью прочла. Ее отзыв довел до меня ее старый друг (и мой тогдашний наставник в критике) Иосиф Львович Гринберг: «Она сказала: нич-чего себе статейку написал о Борисе этот ваш Аннинский». Так до сих пор и не знаю что означало это «нич-чего себе». Но бережно храню в памяти единственный донесшийся до меня знак внимания великой мученицы.

67

Два слова об этой книге. Сомневаясь в «мастеровитости» своих стихов, Ольга Федоровна, по воспоминаниям Натальи Банк, как-то «сказала, причем без тени кокетства, что испытывает сомнения, является ли девяносто процентов написанного ею литературой, имеет ли художественную ценность». Скажу на это, что художественная ценность вообще не реализуется вне жизненной ситуации. Если уж искать статистические параметры, то «Дневные звезды» — прозаическая исповедь Ольги Берггольц — эти стихи в прозе, пронзительные, как натянутая серебряная струна (рифмы, наконец, ничего не связывают) книга эта на девяносто процентов вклад в мировую культуру (десять процентов отношу на свет агитационных пассажей по части коммунистической веры), и я полным основанием соединяю эту прозу со стихами в едином исповедальном наследии Ольги Берггольц..

68

Этот эпизод объяснен в воспоминаниях Берггольц: после войны мальчишки бегали смотреть, как работают пленные немцы, дразнили их. Одна девочка тоже пошла и увидела, что немцы похожи на тех дистрофиков, каких она запомнила со времен блокады. И вот она приблизилась к одному из пленных и сказала: «Гутен морген, фриц». Реакция того немца описана в «Дневных звездах». Но немцы, приехавшие с делегацией в послевоенный Ленинград, этой истории не знали, и можно представить себе, как они остолбенели от ликующей реплике знаменитой поэтессы.

69

Преданнейшая любовь к Ахматовой (и к Пастернаку, и к Цветаевой) — может быть, интуитивная компенсация той «аскетической простоты», которую, как схиму, наложила на свои стихи Ольга Берггольц?

70

«Из арестованной Ольги, беременной, выбили тогда ребенка», — пишет о «великой женщине столетия» Вл. Леонович («Родина», 2004/4,с.14). Что Ольга Берггольц великая женщина столетия, абсолютная правда. Но что «выбили ребенка» — легенда, рожденная на месте отсутствующих сведений. Насколько я знаю, ребенка «выбили» не чекисты, а общие катастрофические обстоятельства жизни; две маленькие дочери Ольги Федоровны умерли одна за другой от болезней еще до ее ареста (одна дочь — от первого мужа, другая — от второго). Ребенок от третьего мужа погиб в материнском чреве из-за блокады. Поневоле признаешь безжалостность рока, отсекающего живые побеги вдовьего дерева.

71

По последним данным, Вероника Михайловна Тушнова родилась 27 марта 1911 года. (См. ее книгу «Дом мой — в сердце твоем», М, 2001, с.13; хронику в книге «Не отрекаются, любя», М. 1999, с.326). В прежних изданиях указывался 1915 год рождения («Избранное», М, 1988, с.544, Биографический словарь «Русские писатели 20 века», М, 2000, с.696). Возможно, были причины, по которым она в прижизненных документах убавила свои годы.

72

К вопросу о подарках для народа. Когда Яшина хоронили, его дочь прилетела в Никольск с мешком игрушек — «ребятишкам от поэта». «Мешка сразу не стало, в один миг все растащили — торжественного вручения не состоялось».. (Наталья Яшина. Воспоминание об отце. Архангельск, 1977, с.49).

73

Ал. Михайлов. Александр Яшин. М,1975, с.29.

74

«Боженькой» Леля Денисьева называла в сходной ситуации Федора Тютчева. Может быть, отсюда — соблазн: сблизить «Ночную уху» Яшина с «Денисьевским циклом» Тютчева. (См. А.Рулёва. Александр Яшин. М,1980, с. 113–114). Но я думаю, для такого сближения требуется слишком много оговорок и поправок.

75

В конце концов один из вариантов «Беломорканала» вышел в 1938 году отдельной книжечкой под названием «Павел Черный» и канул в литературную Лету.

76

Читатели, помнящие «Вересковый мед» Стивенсона, вправе заподозрить и этого испанца, Рамона Сендера, в том, что он использовал сюжет, веками бытующий в европейском фольклоре.

77

Да простится мне вольная игра с текстами Булгакова и Гете. До меня этим уже грешил Борис Брайнин: «Две ипостаси в ней чудно слиты: она и Мастер, и Маргарита»