Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

Ты снискал любовь и славу,

Лучшим чтят тебя по праву.

Без тебя и свет поблёк —

Стал что вдоль, что поперек[1538].

Импровизаторский талант Марианны – она не только сочиняла стихи, но и пела их под гитару – уже был известен в кругу друзей. Теперь о нем узнал и Гёте, и он был очарован. Он на всю жизнь сохранил воспоминания об этих первых днях на вилле Гербермюле, разговорах, игре на гитаре и пении Марианны. Впоследствии он не раз возвращался к ним в письмах. 18 октября 1814 года, в годовщину «Битвы народов» под Лейпцигом, на близлежащих холмах полыхают костры, а в долину катятся огненные колеса. На следующий день Марианна дарит ему карту, на которой вчерашние костры отмечены красными точками. «Глядя на эти красные пятнышки над горами панорамы, я с нежностью вспоминаю ту милую руку, что их нарисовала»[1539], – пишет Гёте Виллемеру.

20 октября Гёте отправляется в обратный путь. Кристиану Генриху Шлоссеру, молодому родственнику своего бывшего друга и зятя, он пишет из Веймара, что во Франкфурте в его душе зажегся «новый свет, наполняющий меня радостью». Он так остро ощутил радость возвращения домой, так воспарил духом, что впредь желал бы жить поочередно то в Веймаре, то во Франкфурте, чтобы «возродиться молодым и исполненным прежних жизненных сил»[1540].

На следующий год Гёте покидает Веймар уже 24 мая. Он на несколько недель останавливается в Висбадене и оттуда в сопровождении барона Генриха Фридриха Карла фон Штейна совершает путешествие вниз по Рейну с конечной остановкой в Кёльне. После этого он надолго останавливается в Гейдельберге у Сюльпица Буассере. Однако наивысшей точкой этого лета, этого года и, возможно, даже всей его жизни стали недели, проведенные во Франкфурте в городском особняке супругов Виллемер и на их вилле в Гербермюле. Когда почти пять месяцев спустя он вернулся в Веймар, друзья и знакомые были поражены, насколько он помолодел и душой, и телом. «Гёте <…> такой радостный и довольный, каким я его уже не видел лет десять или даже больше»[1541], – пишет Мейер.

В эти месяцы было написано множество новых стихов для «Западно-восточного дивана» – во Франкфурте появились прежде всего те из них, что впоследствии вошли в «Книгу Зулейки». Это настоящий лирический диалог, ибо Марианна отвечала на его стихи своими, которые Гёте включил в стихотворный цикл, нигде не указав имени автора.

Словно предчувствуя будущее, уже в день отъезда, 24 мая 1815 года, Гёте записывает строки, в которых «именует» участников этого эротического диалога. Пока это только игра поэзии – их отношения и впредь останутся поэтической игрой, но все же появится в них и нечто иное. Но в первые дни так называемую реальную действительность невозможно отделить от действительности поэтической. И Марианна, и Гёте наслаждались этой неопределенностью, которая дарила им окрыляющую свободу – любовное соприкосновение без желания обладать друг другом. Эротический дуэт «Книги Зулейки» – это литература, прожитая в реальности, не больше, но и не меньше.

Ты же, ты, долгожданная, смотришь

Юным взором, полным огня.

Нынче любишь, потом осчастливишь меня.

И песней тебя отдарить я сумею.

Вечно зовись Зулейкой моею.

Если ты Зулейкой зовешься,

Значит, прозвище нужно и мне.

Если ты в любви мне клянешься,

Значит, Хатемом зваться мне[1542].

В этой изящной игре лирического диалога «Хатем» однажды появляется там, где по законам рифмы должно было бы стоять «Гёте»:

Ты зажгла лучом рассвета

Льды холодной крутизны,

И опять изведал Хатем

Лета жар и мощь весны[1543].

Той осенью в Гербермюле была записана и эта лирическая беседа:

ХАТЕМ:

Создает воров не случай,

Сам он вор, и вор – вдвойне:

Он украл доныне жгучий

След любви, что тлел во мне.

Всё, чем дни мои богаты,

Отдал он тебе сполна.

Возврати хоть часть утраты,

Стал я нищ, и жизнь бедна.

ЗУЛЕЙКА:

Все мне дал ты нежным взором,

Мне ли случай осуждать!

Если вдруг он вышел вором,

Эта кража – благодать.

Но ведь сам, без всякой кражи,

Стал ты мой, как я – твоя.

Мне приятней было б даже,

Если б вором вышла я[1544].

Каждое отдельное звено цикла, как пишет Гёте Цельтеру в мае 1815 года, «проникнуто смыслом целого <…> и способно пробудить воображение или чувство, только будучи экспонированным из предшествующего стихотворения»[1545]. Так, например, в уста Зулейки вложена сентенция:

Счастлив мира обитатель

Только личностью своей[1546].

Эта мудрость, обычно цитируемая как утверждение, предстает в ином свете, если учитывать ответную реплику Хатема:

Да, я слышал это мненье,

Но иначе я скажу:

Счастье, радость, утешенье —

Все в Зулейке нахожу.

Чуть она мне улыбнется,

Мне себя дороже нет.

Чуть, нахмурясь, отвернется —

Потерял себя и след[1547].

С наслаждением собственной личностью все, оказывается, не так просто. Если ты влюблен, то тебе мало своей личности – ты хочешь быть рядом с любимой. Лишь она придает ценность твоему Я. Стоит ей уйти, теряешься и ты сам. Для влюбленных личность – это тоже одна из тех вещей, которыми лучше наслаждаться вдвоем, а не в одиночку.

В этом цикле находят отражение размышления Гёте о связи поэзии и жизни.

ЗУЛЕЙКА:

Как тебя утратить, милый?

От любви любовь зажглась,

Так ее волшебной силой

Ты мне молодость укрась.

Я хочу, чтоб увенчала,

Мой поэт, тебя молва.

Жизнь берет в любви начало,

Но лишь духом жизнь жива[1548].

Чувства влюбленных – это одно, а их отражение в зеркале поэзии – другое. Здесь возникает нечто большее. В поэтическо-духовной сфере реальность не уменьшается и не улетучивается, не замещается и не сублимируется, а, наоборот, обретает новую жизненную силу, что так хорошо выражено в этом стихотворении: «…лишь духом жизнь жива».

Дух можно трактовать как творческое зерно жизни, но, с другой стороны, в этой фразе можно видеть отсылку к той фатальной двойственности, о которой идет речь