В огне повенчанные - Иван Георгиевич Лазутин

попытался помочь Емельяну подняться на крыльцо, но тот отстранил руку. Старуху била нервная дрожь, губы у нее тряслись, она даже не находила сил плакать.

Во двор высыпали раздетые разведчики. Все видели, что из Выглядовки, если он до нее добрался, Емельян вернулся совсем не таким, каким он туда поехал. Подавленно молчали, глядя то на командира, то на Емельяна.

В избе Емельян прохромал к кровати и лег. Валенок с него сняла старуха. Глядя немигающими глазами в потолок, он попросил, обращаясь к жене:

– Мокрым полотенцем оботри лицо. И с рук вытри. Разрисовали меня хранцузики.

Емельяниха бросилась на кухню и тут же вернулась с полотенцем и тазом с водой. Смачивая полотенце, принялась смывать со щек и с бороды мужа запекшуюся кровь. Только теперь, когда на голове Емельяна не было шапки, Казаринов заметил, что кожа у него на лбу выше брови была глубоко рассечена.

– А ну, не толпиться! – скомандовал Казаринов, обращаясь к разведчикам. – Забирайте из горницы одежду, кончайте обед и всем на выход!..

Разведчики подняли с пола свои телогрейки, шапки и маскхалаты, лежавшие копешками, и один за другим молча покинули горницу.

– Ну как, были в Выглядовке? – спросил Григорий.

– Был… Встретил кого надо, – с присвистом проговорил Емельян.

– Кума?

– Не токмо кума. Повидался и с тем, кто вам нужен, – с соседом кума, по-уличному его Сусойкиным зовут, он через три дома от кума. Перед окнами колодец с высоким журавлем и два старых тополя. В огороде, на задах, почти у речки, – баня. Это, считай, посреди деревни. Рядом с бывшим сельсоветом. От него остались теперь одни головешки. – Емельян принял из рук жены чистое полотенце и начал сам вытирать со щек и с бороды влагу. – Запомнили?

– Запомнил!

– Хозяина зовут Платоном Пантелеевичем, живет вдвоем со старухой. Когда-то вместе с ним империалистическую ломали. Он попал в плен, а меня в атаке как лопуха скосили.

– Вы его видели?

– Видел, кум его кликал. По душам поговорили. Старик надежный. Злость в нем, как язва моровая, засела еще с той германской войны, а сейчас с каждым днем все больше распаляется. Он вам поможет. Только еле волочит ногу. Поясницей мается. А так, поможет…

– Чем? – Григорию не терпелось узнать, чем им может помочь старый друг-однополчанин Емельяна.

– Дверь в сенцы и на кухню запирать на ночь не будет. – Только теперь Емельян посмотрел в глаза Казаринову, и по взгляду его Григорий понял, что силы в старике еще не сломлены до конца. – У него здоровый злой кобель. Волкодав.

– Вот это плохо.

– На ночь он наденет на него тугой намордник. Будет греметь цепью, он привязан. На это не обращайте внимания. Главное – не укусит, в наморднике.

– У него стоят офицеры?

– Четверо. Двое – большие начальники, полковник и майор. И еще два лейтенанта, как видно штабные, все с какими-то картами возятся.

– Где они спят?

– Все четверо в горнице. Полковник – на пуховой перине в правом углу, майор – на широкой лавке у стены, подставляет еще скамейку.

– А лейтенанты?

– Те на полу. Матрасы набиты сеном. Спят под шинелями.

– Постов нигде не приметили?

– Приметил один, с километр от деревни, у развилки дорог. Рядом с часовым – трехколесный мотоцикл. Часовой молоденький такой, прыгает, как воробей на навозной куче, в шинелишке и в нагольных сапожонках. Перед тем как проехать мимо него, у меня вроде бы развязался чересседельник, пришлось слезать с саней и подтягивать, хотя, по правде сказать, чересседельник и не развязывался. Посмотрел постовой на мою деревяшку и седую бороду, а я ее нарочно вспуклатил, и даже ухом не повел.

– Из вас мог бы получиться отличный разведчик, – усмехнулся Казаринов.

– Когда-то я им был, да недолго: настигла меня немецкая пуля. Под Березиной это было.

– Еще что сказал Платон Пантелеевич? – Казаринов, стоя у кровати, впитывал каждое слово Емельяна.

– Сказал, что приходят хранцузы поздно и до полночи хлещут ром и коньяк. Особенно двое: полковник и майор. Перепадает и лейтенантам. Полковник – сажень ростом. Если возьмете его – придется вам с ним повозиться, пудов на семь будет.

В ногах у Емельяна сидела жена. Глаз с него не сводила. Все хотела что-то сказать, но не решалась, видя, что идет важный разговор. Казаринов заметил это.

– Вы извините меня, хозяюшка, если можно – поставьте самовар. Емельяну Ивановичу сейчас нужен крепкий горячий чай. – И, словно чем-то осененный, кинулся к своему вещмешку, достал из него фляжку: – Это, пожалуй, сейчас полезнее чая.

Емельян возражать не стал. Приподнявшись, выпил немного водки.

– Поставьте на стол, потом выпью еще. Все кости ломает. – Емельян вздохнул и лег. – Ох и сволочи, а еще хранцузы!.. Не обидно было бы, если немцы – те испокон веков зверье, а эти… Хуже немцев. И за что? За то, что привез куму сено и не знаю, сколько в моей деревне танков и пушек. Избили, как паршивую собаку, и выбросили на снег. Хорошо, что кум подобрал и на салазках домой привез.

– А лошадь, сани? Где они?

– И здесь незадача!.. Когда задами отъехал от Выглядовки, вроде бы за сеном, хотел возвращаться кружным путем, чтобы на посты их не нарваться, но они, гады, или узнали меня через бинокль, или стреляли просто так… Второй снаряд угодил в трех шагах от коня… Он сразу повалился. Меня бог спас.

– Как же вы добирались на одной ноге?

– А что делать? Полежал-полежал для виду, будто убит, а потом, делать нечего, отдышался, вначале пополз, а потом встал и потихоньку пошел. Я хоть и на одной ноге, а ходок неплохой. Они и над моим деревянным конем в усладу потешились, перед тем как выбросить на улицу.

– Что же они сделали?

– Тот, что допрашивал, в звании капитана, увидел мою деревяшку, штанина как-то заголилась, и прицельно выстрелил в нее три раза из пистолета. Уж так старательно целился, так целился… Хотя стоял всего в двух шагах от меня. Хотел, наверное, расщепить деревяшку, но она у меня, слава богу, двужильная. – Емельян правой рукой потянул за штанину, и Казаринов увидел три пулевые пробоины в деревяшке самодельного протеза, прикрепленного к ноге ремнями из прочной спиртовой кожи. – Дай-ка, лейтенант, выпью еще. Мне вроде бы полегчало.

Казаринов протянул Емельяну фляжку. Тот, прежде чем выпить, огляделся по сторонам, словно что-то выискивал взглядом.

– Принеси кусочек хлебца, – попросил он у старухи, которая, затаив дыхание, сидела в ногах мужа и за все время не произнесла ни слова. А когда вернулась в горенку с ломтем хлеба, посыпанным крупной серой солью, Емельян с ухмылкой