Вооруженные силы на Юге России - Коллектив авторов -- История

надо признаться, весьма ядовитый. Трудно на него ответить среднему офицеру, когда и в Екатеринодаре-то на него отвечали не без труда. Начиналась тогда обычная картина. Если вопрошающий попадал на бывалого человека, тот пускал в ход какую-нибудь прибаутку: «Воевали, брат, за землю и волю, а теперь за дом да печь, а то негде лечь».

Подобный оборот речи весьма по сердцу русскому крестьянину. Он думает, что собеседника не проведешь, он себе на уме, не хуже, чем сам вопрошающий. Обмен дипломатическими нотами состоялся, можно перейти теперь к обсуждению других, более безразличных предметов. И разговор переводился на урожай, на дороговизну или на погоду. Но если вопрошающий попадал на человека молодого и горячего, тот начинал читать ему лекцию о меньшевиках, большевиках, белых, красных и т. д. Хозяин слушает, бывало, его не без учтивости, но с внутренним плохо скрываемым убеждением: «Ты мне, брат, зубы не заговаривай, я и сам понимаю». И отдельные его неожиданные реплики обнаруживали не только полную осведомленность в обстановке, но и определенную программность убеждений. «Так ежели, господа, — скажет вдруг такой хозяин, — ваша победа будет, золотые погончики, стало быть, придется надевать»… И подаст еще десяток яиц.

Так приблизительно нас встречала и первая русская деревня. Кое-где достали молока, кое-где яиц. С неохотой поставили самовар. Особых расспросов не было. Делался скорее такой вид, что совсем неприлично спрашивать, куда и от кого бегут. «Наша хата с краю, ничего не знаю».

Проехав еще некоторое расстояние по Феодосийской дороге, мы во второй половине дня неожиданно свернули в сторону по направлению на юг, к Крымским горам. Здесь у самых предгорий мы остановились в большой немецкой колонии. Прием, который нам был оказан, до сих пор запечатлелся в моей памяти. Нас встречали и провожали как самых дорогих гостей, кормили на убой, решительно отказались от денег и даже предлагали ссудить вещами и одеждой. Оказалось, что многие односельчане и родственники служили у нас всадниками в первом эскадроне, который примкнул к немецкой бригаде и остался в Симферополе.

Вообще говоря, в дальнейшем пути лучше всех нас принимали немцы-колонисты. Недурной прием встречали мы в татарских деревнях. Немногочисленные болгарские деревни также не обнаруживали к нам неприязни, хотя жители их всегда были склонны ободрать или что-нибудь выклянчить. Неприязненнее всех был прием у русского крестьянского населения в Крыму.

Мы покинули колонию к вечеру и проселочными дорогами стали приближаться к Карасу-Базару, небольшому татарскому городку, расположенному на востоке от Симферополя. Поздно ночью мы достигли города, где встретили наших высланных вперед квартирьеров. Оказалось, что в городе не было свободных помещений, так как все дома были уже заняты прибывшими ранее нас войсковыми частями. После долгих поисков наши патронные двуколки почти что силою заняли часть какого-то постоялого двора, переполненного казаками, повозками и лошадьми. Спать было негде, и я, исполнив свои новые обязанности, напоив коня и заложив ему корма, лег где-то около него на земле. Когда я проснулся, было уже раннее утро.

В Карасу-Базаре мы простояли три дня и вышли из него последними по направлению к Старому Крыму. Дорога наша вошла в горы и стала очень живописной. Налево возвышались голые, серые скалы, с правой южной стороны горы были покрыты роскошными лесами.

Целые поля красных тюльпанов и дикого персика расстилались вокруг нас. Мы украсили ими наших лошадей, которым приходилось или выдерживать крутые спуски, или брать не менее крутые подъемы. На подъемах обычно все слезали с двуколок и шли пешком, шутя и болтая. Всех привлекала шедшая посередине колонны громадная повозка — трундулет, как его называли. Она служила как бы походным клубом. Трундулет этот, реквизированный в Симферополе, был экипажем фантастической конструкции, нечто вроде большого дилижанса, построенного в допотопные времена. На подобных экипажах в старое время возили евреев, где-нибудь из Бобруйска в Слуцк или Гомель. Трундулет проделал с нами весь поход до Керчи и обратно до Сивашей. Он доставил немало удовольствия англичанам, которые увековечили его на фотографическом снимке, когда мы приехали на нем однажды на берег Черного моря, против Феодосии, для установки телеграфной связи с английским дредноутом.

Вечером этого дня около одной довольно уединенной деревни нам было приказано остановиться. Были уже сумерки, и внизу, в глубоком овраге, залегла черная мгла. Деревня казалась уже заснувшей. Не было заметно ни жителей, ни света в окнах белевших хат. Деревню приказано было окружить, обозу же объехать ее вокруг и дожидаться возвращения людей, выставив патрули. Я пошел патрулем в поле и бесконечно долго ходил по пахучей, свежей весенней траве около торна и полевой дорожки. Было пустынно и жутко. Вдали лаяли собаки и наши лошади беспрестанно ржали в обозе. Где-то треснули два выстрела. Я не знал, что все это значит, держался за винтовку и соображал, что нужно делать, если начнется бой. Но никакого боя не началось. Прошло еще с полчаса, и я услышал голоса возвращавшихся к обозу людей. Меня стали звать, и я вернулся к двуколке. Оказалось, что мы получили приказание сделать в этой деревне обыск и арестовать несколько лиц, отправив их в Феодосию. Но лица эти предусмотрительно скрылись, и обыск кончился ничем. Стрелял же находившийся в дозоре корнет В. с перепугу, как говорили. Это был его первый дебют, который повторялся потом постоянно. Мы все уже знали, что если В. ночью в дозоре, то будет стрельба по дереву, по корове, по своему караульному или, наконец, просто «по белому свету».

В эту ночь прибыли мы в город Старый Крым. Первый раз после нескольких отвратительно проведенных ночей я нашел здесь чудесный ночлег с периной, чистым бельем и с предварительным недурным ужином. Хозяин наш был местным лавочником, до преувеличенности услужливым человеком. Он плакал, когда мы уходили.

* * *

Мы шли все время не только не соприкасаясь с неприятелем, но даже не имея сколько-нибудь точных сведений о ходе его наступления. Во всяком случае, мы до сих пор проходили через местности наиболее удаленные от главных линий движения военных сил. Оттого у нас не было чувства близости к неприятелю и соединенного с ним состояния напряженности и осторожности.

Общее настроение несколько изменилось, когда ранним утром нам приказали отступать из Старого Крыма не на Феодосию, как многие ожидали, а в степную часть полуострова, на линию железной дороги, соединяющей Джанкой