Введение в историю экономической мысли. От пророков до профессоров - Евгений Майбурд

Встречается мнение в том духе, что, мол, так или иначе все население организуется в различные группы с противоположными интересами и эти группы будут взаимно уравновешивать друг друга. В частности, такова позиция Гэлбрейта. Хайек ссылается на исследование М.Олсона, показывающее, что все интересы населения невозможно организовать в принципе. Таким образом, организованные группы эксплуатируют тех, чьи интересы не организованы или не помаются организации: налогоплательщиков, потребителей жизненных средств, женщин, стариков, детей и т. д. — всех тех, кого у нас сегодня называют "социально не защищенными группами".

Принципиальный выход из положения Хайек находит в ограничении власти государства. В каком смысле это следует понимать? У парламента и правительства просят и требуют привилегий только потому, что государство обладает возможностью давать их по своему усмотрению. Чтобы обеспечить себе большинство (избирателей — для парламентских партий, депутатов — для правительства), государственный орган должен угождать организованным интересам. И поэтому такой орган становится орудием в руках организованных групп.

"Выбор таков: или свободный парламент, или свободный народ. Чтобы сохранить личную свободу, нужно ограничить всякую власть долговременными принципами, одобренными народом… Все это еще в большей мере относится к странам, в прошлом не имевшим даже отдаленного представления о выработанном европейскими народами идеале правового государства, которые заимствуют из Европы ее демократические институты, не располагая подразумеваемым и необходимым для их осуществления культурным фундаментом, ценностями и убеждениями", — таково послание, отправленное Хайеком в будущее, в нашу нынешнюю Россию.

Еще римский писатель Катон писал, что в том случае, если депутаты "уж издают законы, то такие, под действие которых подпадут они сами и их потомство; если налагают на всех расходы, то такие, в которых будет и их доля; если делают зло, то такое, которое падет на головы не только их соплеменников, но и на их собственные, — тогда их доверители могут ожидать от них хороших законов, мало зла, много благоразумия'.

Речь идет о том, что власть государственных органов управления нужно подчинить власти общих правил, выработанных не этими органами. Лишь ограничив таким образом власть парламента и правительства, можно ограничить власть организованных групп над обществом. Государство должно быть лишено возможности потворствовать групповым интересам.

По-видимому, при таком положении вещей (только при таком) общество могло бы избавиться (или хотя бы уменьшить свою зависимость) от двух ужасных язв. Одной из них является коррупция в верхних эшелонах власти. Второй — низкое качество депутатского и министерского контингента. Чем меньше может дать депутат или чиновник, тем меньше будет желающих купить его услуги.

Ради предлагаемых им общих принципов, управляющих парламентом и правительством, Хайек предлагает создать специальную верхнюю палату парламента или иной выборный институт. Такой институт имел бы одну главную функцию — вырабатывать кодекс справедливости, обеспечивающий долговременные интересы большинства населения. Положения кодекса справедливости и могли бы стать теми общими правилами, которым должны подчиняться все органы государственного управления и которые не позволяли бы этим органам по своему усмотрению решать, кому, сколько, чего дать.

Если вернуться к рассуждениям Хайека о конкуренции валют и злоупотреблениях финансовых органов в условиях монополии государства на выпуск денег, может возникнуть соблазн потребовать незамедлительного введения системы частных денег в сегодняшней России.

Кажется, будто Хайек предвидел такие наши соблазны и потому отправил нам свое послание с предостережением от слепого заимствования западных институтов (тем более не прошедших испытание практикой). В основном же его рассуждения адресованы читателям Запада.

Хайек предупреждает: демократия вырождается, прежняя свобода исчезает. В России не было традиции личной свободы, и демократия у нас только нарождается. Ни одно западное общество в нынешние времена, не потерпело бы парламента, подобного Верховному Совету России образца 1993 г., — органа, который всерьез претендовал на власть над всем и вся без юридической и моральной ответственности за что бы то ни было, — и нашло бы мирные средства поскорее избавиться от такой власти. В России пришлось применять для этого военную силу. И притом многие интеллектуалы возмущались "недемократичностью" решения проблемы, которая не имела демократического решения. Мы еще не умеем в полной мере пользоваться свободой себе во благо.

Средний западный обыватель неплохо ориентируется в понятиях о банковском проценте и валютном курсе, в курсах ценных бумаг и самих этих многообразных акциях, облигациях и т. п. Он умеет расшифровывать биржевые бюллетени. Он твердо знает, что всегда сможет в судебном порядке защитить свои интересы от посягательств и шарлатанства.

У нас тысячи людей, не задумываясь, вверяют свои ваучеры и деньги мошенникам, а когда это обнаруживается, им остается лишь слать жалобы в газеты и на радио. Но у нас пока нет правовой базы для эффективной судебной защиты — нет договорного права и эффективной процедуры взыскания ущерба с виновной стороны.

У нас многого нет такого, что является необходимыми предпосылками функционирования свободного рынка и свободного общества на Западе. Главное, нет понимания того, что демократия требует жесткой системы принуждения к соблюдению всеми общих правил. Нет и ясного представления в обществе о том, каковы должны быть такие правила.

Хайек говорил о необходимости ограничить власть государства над обществом в странах Запада. Он объяснял, что государство становится слишком сильным. Он растолковывал это сильному обществу. Сегодняшняя беда России — это не слишком сильное государство, а скорее слишком слабое государство, неспособное гарантировать даже то, что предписывал ему Адам Смит. охрану жизни и имущества своих граждан. Поэтому можно сказать, что в нынешней России осуществлена такая полная система laissez. faire, какой не знала ни одна западная страна. Каждый волен делать все, что хочет, в меру своих способностей и при минимальном риске. Все это происходит в обществе, где законопослушание, а также уважение к личности ближнего и его имущественным правам едва ли являются распространенными гражданскими добродетелями. В таком обществе имеется немного условий для широкой солидарности на основе общих принципов нравственного характера. Где она, "воспитанная в индивиде привычка подчиняться признанным правилам достойного поведения", о которой пишет Хайек и которая, по его мнению, служит опорой цивилизации? При слабом государстве мы имеем еще и слабое общество. Как не вспомнить Монтескье: "Республика становится добычей, а ее сила — это власть немногих и произвол всех".