Сборник статей и интервью 2009г (v1.24) - Борис Кагарлицкий

В связи с таким поведением средств массовой информации Морис Дрюон, французский журналист и одно время советник Шарля де Голля, пишет, что политическую историю с конца Второй мировой войны омрачала тень коммунистов и их прихлебателей[12]. Согласно Дрюону, пресмыкательство перед тоталитарными левыми существует по-прежнему, хотя численность компартии резко сократилась. Политики продолжают лягать «фашизм» отчасти по привычке, а отчасти потому, что еще не освоились со слабостью электорального потенциала коммунистов. К тому же они страшатся нападок прокоммунистических журналистов, истолковывающих любую критику мрачных сторон истории компартии как проявление сочувствия к фашизму.

Дрюон верно подметил эти выверты в поведении французских левых. Применяемая для умасливания коммунистов нелепая риторика Жоспена, которую до него использовал Франсуа Миттеран, подтверждает обвинение Дрюона в том, что некоторые французские политики готовы на все, чтобы заслужить признательность коммунистов. Но есть смысл задаться вопросом, являются ли коммунисты и их сторонники марксистами или марксистами-ленинистами? Действительно ли коммунисты, например, до сих пор верны взгляду диалектического материализма на исторический процесс, достигающий апогея в пролетарской революции и в создании социалистического общества, основанного на общественной собственности на средства производства? В каком смысле коммунисты все еще верят в классовую борьбу как в ключ к пониманию человеческих отношений и инструмент победы социализма? Заметим, что для настоящих коммунистов в «фашизме» плохо не то, что он против иммиграции (которая фашистов на самом деле никогда не заботила), или что он возбуждает недоброжелательство к меньшинствам из стран Третьего мира. Фашисты, согласно традиционным коммунистическим писаниям, ведут борьбу против рабочего класса и помогают обреченным капиталистам отсрочить победу социалистической революции. Короче говоря, фашисты рассматриваются как классовый враг, пытающийся нарушить исторический процесс и повернуть вспять развитие, ведущее к предопределенному свыше завершению всех классовых конфликтов в посткапиталистическом пролетарском обществе, которое будет основано коммунистическими вождями. Эти традиционные коммунистические схемы, широко распространенные в 1930-х годах, когда фашизм был на подъеме, не имеют никакого отношения к нынешним европейским левым. Причина в том, что левые больше не являются марксистами и лишь время от времени вспоминают о социализме. Если присмотреться к тому, какие законы проталкивают коммунисты в рамках левоцентристских коалиций - от законов, запрещающих разжигание ненависти, направленных против европейского христианского большинства, через установление уголовной ответственности за публичную попытку отрицать или преуменьшать преступления нацистского режима до финансирования программ мультикультурализма, установления дней памяти жертв нацистского режима, защите прав гомосексуалистов и выделения государственных субсидий беженцам - трудно понять, какое отношение все это имеет к марксистской революции. Добившись успеха на выборах, Грегор Гизи, бывший шпион Штази, не стал бороться за распространение восточногерманского коммунизма на Западе[13]. Он и другие давние сторонники коммунистов заложили в основу программы Партии демократического социализма совсем другие вопросы, а именно: государственную защиту прав гомосексуалистов, ослабление ограничений на въезд «политических беженцев», облегчение иммиграции для приезжих из Третьего мира за счет этнических немцев, желающих переселиться в Германию из бывшего Советского Союза. Партия Гизи вошла в городское правительство Берлина в союзе с Германской социалистической партией и социалистическим мэром Берлина Клаусом Воверайтом, гомосексуалистом-активистом, в политике которого нет ничего марксистского, несмотря на то, что он и его партнеры по коалиции поддержали сооружение памятника марксистской революционерке Розе Люксембург, участнице неудачного восстания спартаковцев в 1919 году. Выбор героини характерен для социального радикализма политики Гизи и Воверайта. Польская еврейка, стоявшая на левацких позициях, Люксембург приняла участие в попытке уничтожить молодую Веймарскую республику и была убита военными, будто бы выразившими после ее убийства антисемитские настроения. Люксембург была известна тем, что критиковала Ленина, которому, по ее мнению, не удалось совершить подлинно марксистскую революцию. По ее толкованию, Ленин исказил революционный акт, поставив во главе событий партийный авангард. Так возник идеальный символ посткоммунистических левых: еврейская революционерка, уничтоженная реакционными германскими милитаристами за то, что пыталась воплотить в жизнь образцово чистое понимание революции. Но разве это прославление иностранки, ставшей «жертвой» революции, имеет какое-либо отношение к марксизму или к традиционным программам коммунистических партий?[14]

Ответ на этот вопрос дают критики «культурного марксизма», и прежде всего Пэт Бьюкенен в своей работе «Смерть Запада», описывающей атаку на «буржуазную мораль», предпринятую немецкими иммигрантами из Франкфуртской школы, как новую и опасную фазу войны марксизма против христианского общества Запада. Согласно Бьюкенену, Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе и Эрик Фромм были немецкими радикалами, превратившими марксизм из экономической доктрины в инструмент ниспровержения морали[15]. Бьюкенен выбрал для разбора «Авторитарную личность», вышедший в 1950 году сборник критических статей под редакцией Адорно и Хоркхаймера. В этом тяжеловесном обличении «буржуазно-христианского» общества традиционные христианские ценности представлены как «патологические» и «протофашистские». Франкфуртская школа, которая в 1930-е годы перебралась из Германии в США, заложила новую основу для марксистской революции посредством приложения своей «критической теории» к устоявшейся культуре. В соответствии с новым подходом, социалистам нужно поменьше думать об экономической эксплуатации и побольше о пагубных предрассудках и их якобы порядочных носителях. Если господствующий класс не отстранить от власти, он будет порождать расовую ненависть, антисемитизм, женоненавистничество и гомофобию. Только решительные перемены освободят человечество от буржуазного общества, которое, по утверждениям Франкфуртской школы, является источником социальной патологии.

Изображение культурного марксизма в качестве посткоммунистической левой силы было, пожалуй, самой убедительной попыткой обрести вызывающую сомнения преемственность марксизма. Здесь всерьез утверждается, что теоретики Франкфуртской школы считали себя «марксистскими критиками культуры». Как бывший ученик Герберта Маркузе, я лично могу свидетельствовать, что этот культурный марксист никогда не сомневался в том, что он отстаивает принципы марксизма-ленинизма. Маркузе не находил никаких противоречий между своими наблюдениями в «Одномерном человеке», относящимися к репрессирующей эротику буржуазной культуре, и диалектическим материализмом Маркса. В обоих случаях имела место попытка осветить «иррациональную» природу капиталистического общества, находящую отражение в его неспособности удовлетворить потребности человека. Более того, Маркузе восхвалял советский социализм и, когда советские танки в 1956 году раздавили венгерское «социалистическое» восстание, выступил в поддержку советской «атаки на фашизм», подобно другому фанатику Франкфуртской школы Георгу Лукачу[16]. Маркузе сочетал преданность марксизму-ленинизму в его сталинистском обличии с постбуржуазными эротическими фантазиями. Но никакой логической связи между ними не было, если не считать того факта, что, по пророчеству Маркса, на смену буржуазному обществу придет пролетарский социализм.

Иными словами, ничего собственно марксистского в «культурном марксизме» нет, если не считать упований на постбуржуазное общество. Однако сторонниками этого нового марксизма движет не исторический материализм, а отвращение к буржуазной христианской цивилизации. Ошибка тех, кто видит здесь последовательный переход одной позиции в другую, состоит в том, что они путают содержание с персоналиями. Например, покойная Белла Абцуг, выросшая в семье радикально настроенных русских евреев, начала свою политическую карьеру как коммунистка, осуждавшая американское правительство за предоставление оружия Англии в период действия советско-нацистского пакта. Позднее Абцуг превратилась в яростную феминистку, а к концу жизни бросила всю свою энергию на защиту прав гомосексуалистов. Но, хотя эта мнимая бунтарка и в Конгрессе, и вне его занимала исключительно левые позиции, непонятно, каким образом ее феминизм или защита прав гомосексуалистов вытекали из ее приверженности марксизму или сталинизму. Эти убеждения можно связать с ее образом собственного «я» как одинокой еврейки, ввергнутой во враждебную культуру. Как бы то ни было, все ее идеи, при их несомненной левизне, теоретически никак между собою не связаны. В отличие от Абцуг, Маркс и Ленин не любили буржуазию и капиталистическое угнетение, но не обвиняли ее в пренебрежении правами гомосексуалистов и феминисток. Вначале победоносные Cоветы подумывали о ликвидации брака как «буржуазного института», но быстро опомнились и, подобно позднейшим коммунистическим режимам, закончили приверженностью пуританской морали. Сегодня антибуржуазные социальные мыслители, как и последователи Франкфуртской школы, называют себя марксистами и вышагивают под красными знаменами, но это лишь игра слов и символов. Они имеют примерно такое же отношение к историческому и теоретическому марксизму, как Спондж, этот «либеральный» ньюаркский иерарх епископальной церкви, к борьбе за догматическую чистоту христианства.