РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937 - Андрей Анатольевич Смирнов

Б.К. Колчигин, «ни один командир не осмелится выйти неподготовленным»491. А вот обязанностями по обучению войск – как мы видели в главе I – он нередко пренебрегал. Рассказывая 16 октября 1936 г. на Военном совете при наркоме обороны о командире взвода, который вышел на тактические занятия с сумкой, набитой материалами для политзанятий, и не подал бойцам пример в преодолении горного склона, замкомвойсками САВО комкор О.И. Городовиков – бывший старший урядник 9-го Донского казачьего полка – очень точно подметил эту несолдатскую психологию: «[…] У них психическое состояние выражается в том, что я – групповод [руководитель группы на политзанятиях. – А.С.], занят другим делом, и не обязательно мне вперед показывать пример в этих случаях, а скорее всего я покажу свой пример во время групповых занятий. Таково психическое состояние, я так понял, и много таких примеров есть […]»492.

Действительно, если занятия военным делом – далеко не единственная и даже, похоже, не главная обязанность командира, то так ли уж страшно ею пренебречь (тем более, что времени на нее все равно толком не оставляют)? «На базе» перегрузки комначсостава из-за «массовой общественной работы» и т. п., подытоживал 18 мая 1937 г. в справке «Общие условия и анализ боевой подготовки войск ОКДВА за ноябрь 1936 – апрель 1937 гг.» тот же Колчигин, появились «безответственность [выделено мной. – А.С.], болтание в части без продуктивной работы и низкое качество основной массы занятий» с бойцами. А в подписанном им в тот же день отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г. Колчигин (кстати, бывший капитан лейб-гвардии Литовского полка) дал понять, что дело здесь не только в нехватке времени, но и в «разрухе в умах»: «В общем, так как от командира требуют чрезмерно много, то он перестает выполнять даже того, что мог бы выполнить»493. Все равно ведь всего не переделаешь…

Безответственность порождалась тем легче, что превращение командира из солдата в «общественника» начиналось еще в военной школе.

Уклад жизни дореволюционных военных училищ создавал «атмосферу, пропитанную бессловесным напоминанием о долге»494. Этот уклад «перемалывал все те разнородные социальные, имущественные, духовные элементы, которые проходили через военную школу», ибо каждая его черточка, каждая мелочь училищного быта, каждая минута училищной жизни способствовала одному – выработке из человека солдата. Вот, например, сцена из воспоминаний А.Л. Маркова, поступившего в 1913 г. в Николаевское кавалерийское училище – рапорт дежурному офицеру о прибытии на учебу. «При первых словах моего рапорта ротмистр быстро [здесь и далее выделено мной. – А.С.] надел фуражку и взял под козырек, а группа стоявших в дверях юнкеров, враз щелкнув шпорами, стала «смирно»495. Но подобные сцены – невольно внушавшие будущему офицеру сознание святости службы, исподволь приучавшие выполнять все ее требования – был возможны лишь в среде, где люди ясно сознавали, что они суть солдаты и никто больше. Именно такими – даже при нехватке у них служебного рвения – и были русские кадровые офицеры. (Приведем еще один характерный пример. Когда, вспоминал о своем поступлении в 1911 г. в лейб-гвардии Кирасирский Ее Величества полк князь В.С. Трубецкой, вольноопределяющиеся представлялись каждому из офицеров, «офицер, невзирая на свой чин, тоже вытягивался и каменел» – и только по окончании рапорта подавал будущим товарищам руку и произносил «традиционное «Ради бога, не беспокойтесь»496…) Лица, подобные лишенным такого цельного сознания поручику Назанскому и подполковнику Рафальскому из купринского «Поединка», были исключениями497.

Сознание же комначсостава (да и курсантов) советских военных школ – обремененных «общественной, партийной и клубной нагрузкой» и т. п. – оказывалось лишенным солдатской цельности, раздвоенным – и поэтому к описанным А.Л. Марковым «мелочам» просто отказывалось относиться всерьез! Эти «мелочи» просто терялись на фоне таких глобальных проблем, какие решали, например, в первой половине 1933 г. в Горьковской бронетанковой школе:

– «проработки» решений январского (1933 года) пленума ЦК ВКП(б),

– «проработки» «вопросов подготовки к весеннему севу, к уборочной кампании, к сдаче хлеба, выполнения промфинплана шефствующего Горьковского автозавода»,

– «посылки писем в колхозы»,

– «разъяснения решений пленума ЦК по бригадам» в подшефном колхозе,

– ремонта колхозного сельхозинвентаря,

– «проведения на 100 % подписки среди колхозников» на заем социалистического строительства «на 10 тыс. рублей»,

– показа колхозникам агитпредставлений и т. п.498

Вот поэтому-то Е.С. Казанский и констатировал в 1932–1933 гг. (см. последний раздел главы II), что в военных школах «не понято то положение, что курсант, находясь в школе, воспитывается буквально на каждой мелочи, на каждом мероприятии, на каждом шаге своего командира», что «в школах принято за обыденное явление не поправлять курсанта в его недочетах, оставлять без должного вмешательства малейшее нарушение внутренней службы», что курсант, следовательно, «приучается выполнять обязанности спустя рукава, в курсанте не воспитываются качества пунктуального выполнения своих обязанностей, курсант не воспитывается всей системой быта школы», что «буквально на каждом шагу» «неотработанные мелочи, которые в своей сумме должны резко дисциплинировать каждого»…

На «общественно-политическом» фоне «мелочами» начинала казаться и учеба. До сих пор, писал в октябре 1936 г. начальник УВУЗ РККА армейский комиссар 2-го ранга И.Е. Славин, «недостатки подготовки» курсантов «прикрывались и затушевывались иногда либеральным подходом при испытаниях, скидками на низкую общеобразовательную подготовку и т. п.», процветала «система условных переводов» на следующий курс и переводов «со слабыми отметками». А она и у курсантов порождала «пониженную ответственность («все равно переведут»)»499. Показательным представляется заявление курсанта Военно-морского училища (ВМУ) имени Фрунзе Иванова по поводу пожара, возникшего 7 августа 1933 г. на линкоре «Марат»: «Всякие аварии и несчастные случаи происходят из-за того, что ВМУ готовит командиров-политиков, а не командиров-специалистов. Нужно училищу переключиться на подготовку специалиста, а не политика»500.

Если отрицание необходимости подлинного военного профессионализма подрывало дисциплину в РККА косвенным образом (провоцируя военнослужащих на пренебрежение своими профессиональными обязанностями), то в другом своем проявлении непонимание русской радикальной интеллигенцией специфики «военного ремесла» делало это прямо и непосредственно. Речь идет о непонимании основ воинской дисциплины, а именно о признании только так называемой сознательной дисциплины, о пренебрежении к выработке дисциплины при помощи не только убеждения, но и принуждения (и, в частности, муштры).

Выросшая из эпохи Просвещения с ее культом разума, недооценивавшая биологическое начало в человеке и человеческую психологию, радикальная интеллигенция преувеличивала значение такого (безусловно, важного) факторакак идейность (не случайно в военных школах РККА конца 20—30-х гг. не преподавали военную психологию; курсантов знакомили с «методами политического воспитания и воздействия на свою часть», но не учили «психотехническим приемам, которые очень часто столь необходимы для создания массового эффекта, воодушевления части и проч.»501). Радикальная интеллигенция не понимала,

– что в бою идейности может и не хватить, ибо человек там рискует жизнью, и у него включается мощнейший из человеческих инстинктов –