Владимир Набоков: pro et contra - Борис Аверин

Догмат символистов о том, что реальность есть лишь знак «несказанного» (как это именовал Блок), обретает в рассказе свою материализацию. Марк шагает теперь по веселой улице. «Полнеба охватил закат. Верхние ярусы и крыши домов были дивно озарены. Там, в вышине, Марк различал сквозные портики, фризы и фрески, шпалеры оранжевых роз, крылатые статуи, поднимающиеся к небу золотые, нестерпимо горячие лиры. Волнуясь и блистая, празднично и воздушно уходила в небесную даль вся эта зодческая прелесть, и Марк не мог понять, как раньше не замечал он этих галерей, этих храмов, повисших в вышине» (I, 372).

Пламенеющие тона переходного царства — в этом мире, верно, это кровь, заливающая Марка. Мечта свершается — «Клара сама открыла калитку, подняла оголенные локти, — и ждала, поправляя прическу. Марк, беззвучно смеясь, с разбегу обнял ее, прижался щекой к теплому, зеленому шелку» (I, 373) — но в этом мире светит зеленая лампа в операционной. Переходное царство дарит растворение этого предмета жуткого финала: «Лампа расплылась зеленым сиянием, и Марк увидел себя самого, поодаль, сидящего рядом с Кларой».

Ушла обыденность, но еще не пришла тайна. Не два, а три мира утверждает Набоков, хотя и кратко совершенное блаженство переходного, второго мира.

«Совершенство» — назовет он следующий рассказ той же темы. Здесь учитель географии Иванов, дающий мальчику Давиду уроки математики, — почти нищий эмигрант. Мать мальчика отсылает его с Давидом на лето куда-то в Скандинавию, на ту сторону Балтийского моря, так знакомого учителю по курортам Мерикюль и Гунгербург, то есть местам, где летом жили когда-то Набоковы (Мерикюль, чуть удаленный от берега, был уничтожен в последнюю войну; Гунгербург, к нему примыкавший, стал Усть-Нарвой).

Здесь в тяжелый зной мальчик прикидывается тонущим, и больной сердцем Иванов кидается в воду и погибает от сердечного приступа (Давид губит Голиафа: мальчик удивительно ловко умел швырять камни — походя замечает автор, впуская в рассказ и эту аллегорию). «В прежние времена, — замечает Набоков, — его (Иванова. — Н. Т.) мысль трепетала и ползла вверх и вниз по стеклу, отделяющему ее от невозможного при жизни совершенного соприкосновения с миром. Страстно хотелось… на минуту войти в душу прохожего, как входишь в свежую тень дерева» (II, 412). На прогулке, уходя от рокового моря в лес, воспитаннику средних умственных способностей Иванов говорит: «Мы должны любить лес… Это первая родина человека. В один прекрасный день человек вышел из чащи дремучих наитий на светлую поляну разума» (II, 417). Деревья и леса оказываются присутствующими в оголенном морском пейзаже рассказа: им сопутствуют в антураже всех красновато-желтоватых оттенков облака, такие же солнечные очки и даже «желто-синие волны». Но вот настает момент «совершенного соприкосновения с миром», момент «совершенства», момент ухода из жизни учителя: «Внезапно сквозь него что-то прошло, как молниевидный перебор пальцев по клавишам… Он вышел на песок. Песок, море и воздух окрашены были в странный цвет, вялый, матовый, и все было очень тихо. Ему смутно подумалось, что наступили сумерки…» Но сознание доносит странный вывод: «Давида с ним нет, значит, Давид не умер. Только тогда были сняты тусклые очки. Ровный, матовый туман сразу прорвался, дивно расцвел, грянули разнообразные звуки… И Балтийское море искрилось от края до края, и поперек золотой дороги в поредевшем лесу лежали, еще дыша, срубленные осины…» (II, 419).

Человек вернулся со «светлой поляны разума» в «чащу дремучих наитий», и имя им — «совершенство».

Через два года после этого рассказа завершается писателем роман «Приглашение на казнь», где уходящий из жизни Цинциннат ощущает другого себя, который «с неиспытанной дотоле ясностью, сперва даже болезненной по внезапности своего наплыва, но потом преисполнившей веселием все его естество, — подумал: зачем я тут?»

И снова деревья — как знак возвращения в «чащу дремучих наитий»: «Свалившиеся деревья лежали плашмя, без всякого рельефа, а еще оставшиеся стоять тоже плоские, с боковой тенью по стволу для иллюзии круглоты, едва держались ветвями за рвущиеся сетки неба».

Спиленные осины. Свалившиеся деревья. Но среди них лежит путь, по которому уже не в желанные объятья, как было у Марка, но к «дивно расцветающему» миру устремляются души учителя Иванова и отверженного Цинцинната, второе «я» которого идет, «направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему» (IV, 130).

Тема третьего, промежуточного царства (или состояния?) до Набокова, как уже говорилось, появилась у американца А. Бирса.

Война Севера и Юга — часто звучащая у него тема. Но в ней Бирса интересуют люди, остающиеся на околице войны, отдельные случаи, отдельные мотивы. Нелепость войны и бесценность жизни, все силы которой обнаруживает напряжение борьбы за нее, эту жизнь — борьбы реальной или открывшейся для героя рассказа Пейтона, попавшего в руки федералов, — он южанин и должен быть повешен на том мосту, который он хотел, возможно, взорвать.

Бирс не говорит, что тело Пейтона бьется, повешенное, в конвульсиях; он скажет в последней строке рассказа, что оно уже «мерно покачивалось под стропилами моста через Совиный ручей»[799]. Что же прошло между ожиданием гибели, болью в шее и руках и этим мгновением, видимым всем его, Пейтона, палачам? Усилению боли сопутствовало падение в воду, освобождение связанных рук, бледный свет, доходивший под воду, где, будто бы, все приближаясь к поверхности, оказалось тело. Теперь «он смотрел на лесистый берег, видел отдельно каждое дерево, каждый листик и жилки на нем… Он видел все цвета радуги в капельках росы на миллионах травинок» (с. 25). Затем была пережита погоня, полоса опасности, когда стреляли по нему в воду, но миновало и это, и Пейтона вынесло на песчаный берег. «Он заплакал от радости… Крупные песчинки сияли, как алмазы, как рубины, изумруды: они походили на все, что есть прекрасного на свете. Деревья на берегу были гигантскими садовыми растениями, он любовался стройным порядком их расположения, вдыхал аромат их цветов. Между стволами струился таинственный розоватый свет, а шум ветра в листве звучал, как пение эоловой арфы. Он не испытывал желания продолжать свой побег» (с. 27). Но преследование продолжалось, и он укрылся в лесу. «Лес казался бесконечным; нигде не видно было ни прогалины, ни хотя бы охотничьей тропы. В этом открытии было что-то жуткое… Наконец он выбрался на дорогу… Черные стволы могучих деревьев стояли отвесной стеной по обе стороны дороги… Взглянув вверх из этой расселины в лесной чаще, он увидел над головой крупные золотые звезды — они соединялись в странные созвездия и показались ему чужими… Какой мягкой травой заросла эта неезженая дорога!» (с. 27–28).

Черные стволы, золотые звезды, зелень листьев и трав — цветовая гамма, зрелищное впечатление Пейтона у Бирса. У Набокова красно-желто-пепельное преобладает в ощущениях его уходящих персонажей.

Финальный пейзаж «Совершенства» и эта часть рассказа Бирса находятся в замечательном диалогическом общении — разве что русские осины сменяют величие неведомых дерев американского леса.

Но вот Пейтон как бы пробуждается от ночного пути — «все радостно сверкает на утреннем солнце… Толкнув калитку и сделав несколько шагов по широкой аллее, он видит воздушное женское платье; его жена, свежая, спокойная и красивая, спускается с крыльца ему навстречу. На нижней ступеньке она останавливается и поджидает его с улыбкой неизъяснимого счастья, — вся изящество и благородство! Как она прекрасна! Он кидается к ней, раскрыв объятья…» (с. 28). И перед читателем Набокова, тесня американскую пару, встают Марк

Штандфусс и Клара, перебежавшие из Штатов в Германию, из XIX века в XX, от Бирса к Набокову.

И «Катастрофа», и «Совершенство» оказываются, в свою очередь, как бы преображенными текстом «Случая на мосту…» У Набокова вначале происходит скрытый диалог со второй частью этого рассказа (в 1924 г.), затем — с первой (в 1932).

Тайна потустороннего мира сокрыта от обоих писателей. Но мгновения перехода в него представляются как счастье освобождения. Вся прелесть мира открывается и Марку, и Пейтону в любви; но герой «Совершенства» обретает сияние мироздания; это сопровождается и ощущением освобождения от тех рваных одежд, что сковывали его ежедневно, — в последние мгновения он обнаружил на себе вместо лохмотьев рубашки под «приличным» пиджаком что-то со змейкой-застежкой, виденное когда-то у приятеля. Приходит свобода от мучительной, скрываемой нищеты — вместе с концом блеклого мира, его окружающего. Обретается самое желанное и Цинциннатом в романе «Приглашение на казнь» — кончилось безысходное одиночество, сплющенный мир уходит в сплющенность падающих деревьев — он встречает мир себе подобных существ.