Святая дорога - Владимир Муравьев

Как скоро Музы под крылом

Его созрели годы

Поэт, избытком чувств влеком,

Предстал во храм Свободы,

Но мрачных жертв не приносил,

Служа ее кумиру,

Он горсть цветов ей посвятил

И пламенную лиру.

Раич был противником крепостного права и самодержавия и сохранил убеждения до конца дней, но в то же время он отрицал путь насилия и террора для социального и государственного переустройства общества. Не разделяя полностью взгляды революционеров, но и не будучи сторонником правящего режима, он часто испытывал чувство одиночества. В стихотворении "Друзьям" он писал:

Не дивитесь же, друзья,

Что не раз

Между вас

На пиру веселом я

Призадумывался.

Я чрез жизненну волну

В челноке

Налегке

Одинок плыву в страну

Неразгаданную.

Стихотворение Ф.И.Тютчева как раз и имеет в виду эту гражданскую и нравственную позицию Раича.

По другую сторону дорожки от участка Грановского - могилы двух декабристов: Ивана Дмитриевича Якушкина (1796-1857) и Николая Васильевича Басаргина (1799-1861), оба они за участие в деятельности тайного общества были приговорены к каторжным работам, оба прошли каторгу и ссылку, оба оставили интересные мемуары. В молодости Якушкин знал Пушкина, и поэт пишет о нем в десятой главе "Евгения Онегина". Эта глава сохранилась лишь частично, Пушкин сжег ее, но фрагмент, где речь идет о Якушкине, как раз сохранился и дошел до нас:

Витийством резким знамениты,

Сбирались члены сей семьи

У беспокойного Никиты,

У осторожного Ильи.

Друг Марса, Вакха и Венеры,

Тут Лунин дерзко предлагал

Свои решительные меры

И вдохновенно бормотал.

Читал свои Ноэли Пушкин,

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал.

В старину на Руси был обычай: если человек умирал вдали от родины, то его погребали по возможности при дороге, ведущей в его родные места.

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне все б хотелось почивать.

(А.С.Пушкин)

В дореволюционные времена крестьяне разных губерний, приходившие на работу в Москву, если умирали в ней, то завещали похоронить себя на кладбище, находящимся в той стороне города, которая ближе к их родине. Ярославцев хоронили на Пятницком кладбище, расположенном на Ярославском шоссе.

На 22-м участке, неподалеку от могилы Грановского, обычно все останавливаются у памятника с именем Ивана Захаровича Сурикова (1841-1880) - поэта, чьи стихи еще при его жизни становились народными песнями, которые широко поются и сегодня. Это - "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?..", "Степь да степь кругом...", "Сиротой я росла, как былинка в поле...", песня про Стеньку Разина "Точно море в час прибоя площадь Красная шумит...". Помнятся и давно ставшие хрестоматийными его стихотворения: "Вот моя деревня, вот мой дом родной...", "Белый снег пушистый в воздухе кружится и на землю тихо падает, ложится"...

Суриков родился в деревне Новоселове Угличского уезда Ярославской области. Его отец, крепостной графов Шереметевых, служил в Москве в овощной лавочке и платил барину оброк. До восьми лет Иван Захарович жил в деревне у деда, затем отец взял его в Москву, и началась его трудовая жизнь мальчиком в лавке, приказчиком, потом он открыл собственное "дело" продажу старого железа и угля.

С детства Суриков начал сочинять стихи. Учиться в школе ему не пришлось, он был самоучкой.

"В одном из дальних концов Москвы, в закоулке, близ заставы (речь идет о Тверской заставе. - В.М.) вы увидите маленькую лавочку железного старья, - так начинает свой рассказ о посещении Сурикова писатель И.А.Соловьев-Несмелов. - На прилавке, рядом со старыми гвоздями и замками, нередко лежит и последний номер журнала или только что вышедшая книга. Из-за прилавка входящего покупателя спрашивает мужчина лет тридцати, просто одетый по-мещански - это поэт Суриков. Тут он проводит целый день, с раннего утра до позднего вечера; тут и его мастерская для исправления и подновления попорченных железных вещей, и его рабочий кабинет; тут он работает попеременно то молотком, то пером; отсюда вышли его лучшие произведения".

У Сурикова началась чахотка, врачи требовали, чтобы он оставил торговлю ржавым железом и углем, вредными для больных легких, но он не мог этого сделать, так как торговля была единственным его заработком.

На Пятницком кладбище была похоронена и мать Сурикова Фекла Григорьевна. У него есть стихотворение "У могилы матери", по рассказам друзей, написанное на кладбище.

Спишь ты, спишь, моя родная,

Спишь в земле сырой.

Я пришел к твоей могиле

С горем и тоской...

С неба дождик льет осенний.

Холодом знобит;

У твоей сырой могилы

Сын-бедняк стоит.

Далее он пишет о том, что у него еще есть силы для борьбы "с судьбой суровой".

А когда я эти силы

Все убью в борьбе

И когда меня, родная,

Принесут к тебе,

Приюти тогда меня ты

Тут в земле сырой;

Буду спать я, спать спокойно

Рядышком с тобой...

Сурикова похоронили рядом с матерью.

Конечно, наш рассказ о Пятницком кладбище очень короток, можно было бы назвать еще много имен, вспомнить людей, как известных, так и полузабытых. Впрочем, кому-то известны и памятны одни имена, другим - иные... Нужно просто пройти по его тропинкам, вглядываясь в имена на крестах и памятниках...

АЛЕКСЕЕВСКОЕ

Проспект Мира от Пятницкого кладбища до поворота в Останкино застроен современными многоэтажными зданиями. Они возведены в основном в шестидесятые-семидесятые годы, есть среди них и жилые дома, есть и корпуса промышленных предприятий, относящиеся к разряду так называемых "ящиков". Проспект здесь имеет респектабельный и престижный вид. Путеводители обо всех этих новостройках молчат - и не из-за "ящиков" (советский человек воспитан в убеждении, что если "объект" обнесен забором, то он "секретный"), а потому что у новых коробок еще нет истории и их еще не окутывает таинственная дымка преданий.

Совсем иное дело - конец этого отрезка дороги, правда также застроенный новыми домами. Но здесь прежде было старинное село Алексеевское и путевой дворец царя Алексея Михайловича. Это село богато историческими преданиями, к тому же сохранилась его церковь - замечательный памятник ХVII века, поэтому современные путеводители, ставящие своей задачей указать читателю на памятники, сразу начинают рассказ об Алексеевском: "За Крестовским путепроводом наш маршрут выходит к бывшему селу Алексеевскому".

Конечно, автор путеводителя легко преодолеет путь от Крестовской заставы до Алексеевского одним росчерком пера, но не путник, тем более пешеход.

Летом, в начале 1820-х годов, поэт-сентименталист, поклонник и последователь Карамзина Михаил Николаевич Макаров со своим другом, фамилию которого он зашифровал псевдонимом С....въ, совершил пешее путешествие от Москвы до Ростова Великого и обратно, описав его в книге "Журнал пешеходцев".

Макаров сейчас известен лишь как автор воспоминаний о детстве А.С.Пушкина, факты из которых не может игнорировать ни один из биографов великого поэта не только потому, что сведений об этом периоде его жизни очень мало, но и потому, что в них описывается пробуждение в мальчике поэтического таланта. Но в конце ХVIII и в первые десятилетия XIX века М.Н.Макаров занимал заметное место в литературных и светских московских кругах. Он выпустил два сборника стихов, печатался в журналах, переводил пьесы для театра. В юности служил в Московском архиве иностранных дел. Молодые люди, служившие там, так называемые "архивные юноши", отличались широкими знаниями и интересом к истории. Этот интерес Макаров сохранил и в зрелые годы. В 1824 году он поступил на службу в штат московского генерал-губернатора чиновником по особым поручениям "по части археологии и статистики". Имея целью в своем пешеходном путешествии в Ростов Великий ознакомление с археологией и статистикой мест, лежащих по дороге, Макаров при этом оставался литератором и поэтом своего времени и направления, что наложило на его рассказ свой колорит.

Итак, М.Н.Макаров с другом 1 июня 182* года (именно так датирована первая запись в "Журнале пешеходцев") вышли из Москвы за Крестовскую заставу.

"Мы были в поле, а воздух еще не радовал: тяжелый городской запах отражался здесь во всей силе! С....въ нюхал узелок с о-де-колонь; а я спасал себя пучком травы и цветов, сорванных при первом шаге на волю. По сторонам дороги тянулись длинные ряды пешеходцев, большей частью простолюдинов. Кареты, коляски и другие экипажи тащились или быстро неслись по средине. Нередко гордые каретные лица нас заставляли вооружаться лорнетами.

- Пади, пади ты! - кричал визгливый форейтор, когда мы было вздумали, защищаясь от облаков пыли, перебежать с одной стороны дороги на другую.

- Падите вы! - повторил басистый кучер, и знакомая властелинка лихой кареты и лихой шестерки нас увидела, кажется, с тем только, чтоб умереть над нами со смеху.