Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

он не соглашался с защитой свободного рынка, проповедуемой Ф. А. Хайека "Дорога к крепостному праву" - столь же классический текст в каноне послевоенных правых, каким вскоре стали "Скотный двор" и "Девятнадцать восемьдесят четыре" для левых, - он беспокоился, что в его утверждении о том, что коллективизм по своей природе недемократичен, есть большая доля правды: поставив всю жизнь под контроль государства, социализм неизбежно передаст командование "внутреннему кольцу бюрократов, которые почти в каждом случае будут людьми, желающими власти ради нее самой и не оставляющими попыток добиться ее". Гитлер скоро исчезнет, заверил он корреспондента по имени Ноэль Уиллметт, но за его свержение придется заплатить. Повсюду в мире "движение", казалось, шло в направлении централизованной экономики, стремящейся к экспансии, а не к демократической подотчетности. Это сопровождалось "ужасами эмоционального национализма и склонностью не верить в существование объективной истины, потому что все факты должны соответствовать словам и пророчествам какого-то непогрешимого фюрера".

Одной из случайных загадок "Девятнадцати восьмидесяти четырех" является время, которое потребовалось Оруэллу для ее написания. В обычных обстоятельствах он был быстрым работником. Дочь священника" была закончена чуть более чем за девять месяцев, "Ферма животных" (новелла, конечно, но написанная в разгар сложной работы на полставки) - за три. Но эта новая книга вынашивалась уже два с половиной года и должна была занять еще два с половиной. Что остановило его? Одно из объяснений - трудности, с которыми он столкнулся, пытаясь вписать ее в массу существующих обязательств и непростых личных обстоятельств. Другое объяснение - ухудшающееся здоровье, которое, как бы он ни был полон решимости продолжать неустанную работу, начало подрывать его выносливость. Третья причина, возможно, более фундаментальна. Даже зимой 1945-6 годов Оруэлл все еще чувствовал себя на пути к общей концепции романа. Примечательно, что два длинных произведения, которые наиболее сильно предвосхищают мир "Девятнадцати восьмидесяти четырех" - "Политика и английский язык" и полемическое эссе о Джеймсе Бернхеме, американском гуру бизнеса, который предсказал, что реальная власть в большинстве будущих государств будет принадлежать бюрократам, а не воюющим генералам - были написаны примерно в это время.

Бывали случаи, когда на сбор материала уходили годы. Возьмем, к примеру, интерес Оруэлла к оксфордскому биологу Джону Р. Бейкеру, впервые замеченный на конференции, организованной международной ассоциацией писателей PEN в 1944 году, и, судя по его письмам, продолжавшийся до марта 1947 года. На первый взгляд, Бейкер вряд ли оказал влияние на "Девятнадцать восемьдесят четыре" - он был правым социологом, который позже написал крайне реакционную книгу о расе, - но его настойчивое утверждение, что вмешательство государства является угрозой для научной свободы, явно задело его, как и его разоблачение русского ученого Трофима Денисовича Лысенко, который, будучи директором Советской академии сельскохозяйственных наук, отверг выводы западной генетики и заявил, что гена не существует. Первое (благоприятное) упоминание о Бейкере появилось в рецензии на симпозиум, в котором он принимал участие. Впоследствии Оруэлл прочитал его книгу "Наука и плановое государство", кажется, хотел привлечь его к работе в недавно реформированной Лиге прав человека и предложил Кестлеру, что он может быть полезен в поисках информации об ученых, которые "не настроены тоталитарно".

То, что кое-что из этого вошло в роман, формирующийся в исследовании Барнхилла, становится ясно из ссылки в наброске к "Последнему человеку в Европе" на "аферу Бейкеризма и Ингсока". Ингсок - это усечение "английского социализма", идеологического кредо Океании, а бакеризм, похоже, закрался в его сознание вскоре после конференции ПЕН-клуба в 1944 году. Между тем, была еще одна книга, которую, как он знал, ему необходимо было прочитать. Это были "Мы", английский перевод которых, как он сообщил читателям "Трибюн" в колонке от начала января 1946 года, наконец-то "попал мне в руки". Оруэлл сомневался, был ли Советский Союз главной целью автора ("Замятин, похоже, целится не в какую-то конкретную страну, а в подразумеваемую цель индустриального общества"). Но он был явно предупрежден о вымышленном потенциале Утопии, управляемой автократом, известным как Благодетель, руководимой политизированной полицией, известной как Стража, и заставляющей своих покорных граждан маршировать в четвереньках под звуки национального гимна, звучащего через громкоговоритель. Как и Уинстон Смит, инертный и деиндивидуализированный герой Замятина D-503 бунтует, влюбляясь в свою коллегу-беспилотник I-330, а позже бесстрастно наблюдает за тем, как ее подвергают пыткам. Мы были последним серьезным влиянием, которое впитал Оруэлл. С Замятиным за спиной, в окружении дружеских лиц и наслаждаясь летом на Юре, он был готов начать всерьез.

 

Почти с самого начала работа могла прерваться. Менее чем через две недели после того, как он взял в руки перо, ему пришлось отказаться от своего графика ради поездки в Глазго за Сарой Уотсон, которая должна была провести в Барнхилле часть своего летнего отпуска. Поездка обернулась логистической катастрофой: опоздал паром, пришлось остаться на ночь в Порт-Эллене на острове Айла, где из-за наплыва посетителей ярмарки скота гостиницы были забиты до отказа; в итоге Оруэллу пришлось ночевать в камере местного полицейского участка. Сара, которую привезли из Крейгауза на такси, была очарована видами и звуками острова: криками оленей, тремя прилегающими горами, известными как Папс-оф-Джура, мифическое происхождение которых Оруэлл услужливо набросал, пока машина ехала на север. Для маленькой девочки Юра была местом чудесным, хотя и немного омраченным присутствием Аврил, "совсем не похожей на лондонских друзей Оруэлла", - думала она, "не одобряя" няню и ее дочь, но эффективно выполняя домашние обязанности. Иногда случались дружеские заходы, обычно в связи с вечерним ритуалом чистки подсвечников во вторник, после чего она обучала Сару искусству изготовления предметов искусства из воска и обрезков шерсти.

Три четверти века спустя Юра все еще была жива в воображении Сары: двухлетний Ричард, "буйный и крепкий", носился по двору; коричневая, пропитанная торфом вода текла из кранов в ванной; Кэти Дарроч вставляла вставные зубы, когда приезжали английские гости, и возобновляла разговор с братом на гэльском языке, когда они уезжали. Сара, как вскоре выясняется, была последней в длинном ряду детей, на которых Оруэлл произвел неизгладимое впечатление: она вспоминала, что обращалась с ней как со взрослой, брала ее с собой на рыбалку и внушала ей чувство "огромной привязанности". Но идиллия в Юре была недолгой. Еще летом, в Лондоне, Сьюзен Уотсон познакомилась и начала отношения с двадцатитрехлетним выпускником Кембриджа по имени Дэвид Холбрук, которого она пригласила к себе в Барнхилл и который приехал на четвертой неделе сентября. С самого начала возникла угроза неприятностей: Оруэлла насторожило членство новичка в коммунистической партии и то, что, по словам Холбрука, он "продолжает