Цицерон - Татьяна Бобровникова

Внешне Порция была хрупкой красавицей, но под этой хрупкой оболочкой жил неукротимый дух Катона. У нее были железная воля и огненный темперамент. Когда после гибели Цезаря они с Брутом прощались — встретиться им было не суждено, — они вспоминали прекрасные строфы Гомера о прощании Гектора с Андромахой. Оба плакали. Вдруг Брут улыбнулся сквозь слезы и сказал:

«— А вот мне нельзя сказать Порции то же, что говорит Андромахе Гектор:

Но возвращайся домой и займися своими делами, —

Пряжей, тканьем…

………Война же — забота мужчины

Лишь по природной слабости тела уступает она мужчинам в доблестных деяниях, но помыслами своими отстаивает отечество в первых рядах бойцов» (Plut. Brut., 23).

Когда же Порция поняла, что Республика обречена, она решила убить себя. Но ее стерегли неусыпно. И вот, дождавшись, что ее оставили одну на несколько секунд, она стремительно выхватила из очага пылающий уголь, проглотила его, сжала зубы и умерла. Уже из этого видно, что она была достойной дочерью Катона.

Эту женщину Брут любил страстно. Ее сын Бибул, когда вырос, оставил о нем интересные воспоминания. Он говорит, что Брут был нежнейшим супругом, а ему — нежнейшим отцом. Порцию он боготворил и на коленях молил богов сделать его достойным такой жены.

Порция сразу заметила, что муж ее чем-то озабочен и взволнован, и поняла, что он «вынашивает какой-то опасный и сложный замысел». Она положила про себя все узнать. Но действовать она решила самым необыкновенным образом. Она не стала приставать к мужу с докучными расспросами и надоедать бесконечными жалобами на недоверие и ревнивыми подозрениями. Вместо того она, по выражению Плутарха, «произвела некий эксперимент». Она взяла тонкий острый скальпель, которым пользуются цирульники, и глубоко вонзила его в бедро. Кровь хлынула потоком. Но Порция, стиснув зубы, стала углублять и расширять рану и делала это до тех пор, пока без чувств не упала на постель. Рана воспалилась, началась лихорадка. Больная лежала в жару, вокруг нее суетились служанки и врачи. Брут, обезумев от горя, не отходил от постели жены. Вдруг она приподнялась, властным движением выслала посторонних и, оборотясь к мужу, сказала:

— Я — дочь Катона, Брут, и вошла в твой дом не для того, чтобы, словно наложница, разделять с тобой стол и постель, но чтобы участвовать во всех твоих радостях и печалях. Ты всегда был мне безупречным супругом, а я… чем доказать мне свою благодарность, если я не могу понести вместе с тобой сокровенную муку и заботу… Прежде я не полагалась на себя до конца, но теперь узнала, что я не подвластна и боли.

С этими словами она откинула покрывало и показала мужу страшную рану. Брут был поражен. Воздев руки к небу, он молился сделать его достойным такой жены и, конечно, тут же открыл ей все.

Теперь заговорщикам предстояло обдумать, как им убить Цезаря. Это было нетрудно. Цезарь никогда не прятался, не окружал себе охраной, отмахивался ото всех предостережений, говоря, что лучше раз умереть, чем дрожать всю жизнь. Кроме того, он слепо доверял своим будущим убийцам. Его можно было убить где и когда угодно. Проще всего было зазвать диктатора в гости к какому-нибудь заговорщику или подстеречь в темном переулке. Но Брут не хотел об этом и слышать. Убийство диктатора казалось ему неким религиозным действом, каким-то великим очищением. Совершить его надлежало открыто, всенародно. И, хотя заговорщиков было несколько десятков, Брут заявил, что каждый должен вонзить свой кинжал в тело Цезаря, дабы омыть руки в его крови (Plut. Caes., 66). Хотели умертвить его посреди Марсова поля, когда соберется весь народ и он поднимется на возвышение; или на многолюдной Священной дороге, или, наконец, у входа в театр во время какого-нибудь великого торжества. И вдруг посреди этих колебаний на Ростры поднялся глашатай и объявил, что очередное заседание сената состоится утром в мартовские иды в Курии Помпея. Заговорщики невольно затрепетали. Слова эти прозвучали для них как веление рока. Курия была просторным портиком, в середине которого высилась статуя Помпея. Всем показалось в эту минуту, что некое божество ведет туда Цезаря, чтобы воздать ему за смерть Помпея. Все колебания были отброшены. Решено было, что Цезарь будет убит у статуи Помпея.

А между тем зловещие слухи отовсюду обступили Рим. Вещали пророки и гадатели, волновалась толпа, все предчувствовали новую грозную бурю. Ночью в небе вспыхивали странные огни, над Форумом кружили зловещие птицы, по небу в вихре мчались огненные люди. Вечером в канун мартовских ид Цезарь пошел в гости к приятелю. Разговор за столом как-то зашел о смерти. «Речь зашла о том, какой род смерти самый лучший. Цезарь раньше всех закричал:

— Неожиданный!» (Plut. Caes., 63).

Тогда этому не придали значения, но после припомнили.

Ранним утром мартовских ид заговорщики по одному вышли из дому. Под тогой каждый из них спрятал кинжал. Брут, бледный, но спокойный, простился с Порцией и отправился к Курии. Возле портика его уже ждали друзья. Держались все с удивительной выдержкой — болтали с приятелями, шутили, смеялись. Брут разбирал тяжбы. Ответы он давал спокойно, правильно, четко. Между тем время шло, а Цезаря все не было. Сенаторы в тоске и нетерпении слонялись по портику. Вдруг к Бруту подошел один малознакомый сенатор, сжал ему руку и, наклонившись к самому его уху, чуть слышно прошептал:

— Всей душой желаю вам счастливо исполнить то, что вы задумали, но советую не медлить: про вас уже заговорили.

Сказав это, он быстро отошел к другому концу Курии. Брут похолодел. Это походило на дурной сон. Они так свято берегли свою тайну, и вдруг оказывается, о ней трубит весь Рим. И тут его окликнули. В портик ворвался запыхавшийся слуга и закричал, чтобы он немедленно бежал домой — Порция умирает…

С тех пор как ушел Брут, Порция не находила себе места. То она выбегала на улицу, с тревогой вглядывалась в лица прохожих и спрашивала, нет ли новостей. То подзывала к себе слугу и приказывала добежать до Курии, осторожно заглянуть внутрь и посмотреть, что делает Брут. Слуга возвращался и говорил: «Брут стоит», «Брут сидит», «Брут беседует с приятелем». Наконец, нервы ее не выдержали. Она без чувств упала у порога дома. Поднялся крик. Служанки, кумушки, соседки толпой сбежались к страдалице. Они причитали, охали, вздыхали и решили немедленно отрядить гонца к Бруту. Брут чуть не сошел с ума. Первым движением его было кинуться туда, к своей Порции. Но мог ли он сейчас бежать, бросив товарищей, бросив дело? И невероятным усилием воли он сдержал себя и остался.