Письма 1886-1917 - Константин Станиславский

Как жаль, что Вы так быстро потеряли то здоровье, которое немного нагуляли в Кисловодске! И все-таки скажу: разбрасываетесь и напрасно, не учитесь искусству сохранять свои силы. ("Кто бы говорил", – говорит Лилина.) Утверждаю, что я ему немного научился у Немировича, потому что если г-жа Лилина вспомнит, что было раньше, то зачеркнет свою ремарку. ("Никогда", – Лилина.) Значит, она и теперь не ценит моего безделья – завтра же уезжаю на работу в Москву ("Это не страшно", – Лилина) и нанимаюсь к Адашеву, к Халютиной и к Горичу с Горевым, если они откроют школу. (Не пугайтесь, это не бред, хотя напоминает трактир в Рогожской.) Женщину не переспоришь – к делу. Ей-богу, научитесь экономить силу, и это даст Вам лишних пять лет жизни. Раз у Вас была работа у Адашева и с "Синей птицей", надо было с болью в сердце отказаться от Гуковой5 и написать мне о невозможности работать с Гзовской. При таких расчетах Вы меньше износитесь и принесете больше пользы театру. Я-то не умею, а Вы умеете рассчитывать с пером в руках.

Спасибо за помощь Гзовской, очень ценю Ваши труды, но жалею, что занятия происходили так поздно ночью. Напишите, как новые исполнители в "Синей птице" и почему маленькому и слабенькому Павлову дали роль большой и сильной собаки, а большому, сильному Тезавровскому роль маленького котенка?

Спасибо за переписку моих записок, высылайте их как можно скорее, так как мы начали занятия с Марусей 6.

Очень рад, что наша система проникает в недра Художественного театра; ради бога, займитесь педагогикой, у Вас к ней большие способности, Вы не можете себе представить, какую пользу Вы принесете Художественному театру и как это крепко свяжет Вас с ним 7.

Что сказать Вам о себе и о нашей жизни? Стало холодно, частые бури, туманы, балкон заставлен шкапом, духовые печки пахнут угаром. Говорят, что я поправляюсь, но я этого не чувствую или, вернее, не замечаю. Тянет в Москву отчаянно, но нет еще сил, чтоб сделать переезд. Посижу два часа – и уже устал, пройду из своей комнаты в столовую (три раза происходило это путешествие) и снова валюсь на диван от усталости. Большую часть дня лежу в кровати и слушаю чтение. Штат Красного Креста весь изменился и, конечно, к худшему, вошли бездарные дублеры; уехал главный фельдшер, которого было бы тщетно заменять, так как это невозможно8. Страшная тайна о "Карамазовых" наконец раскрыта, и недоумеваю, почему из этого делали тайну; это – гениальный выход из затруднительного положения театра 9.

Начались ли Ваши уроки, это меня очень интересует; вообще очень жду Вашего письма, соскучился очень без известий о Вас и Ваших деяниях. За болезнь еще больше к Вам привык и привязался. А если что и порицаю в Вас, то это от любви и оттого, что очень Вас ценю, ставлю высоко и хотел бы, чтоб и все так относились. Спасибо за глину; лепил из нее короля для "Гамлета", вышел, но не очень. Посылаю Вам наш семейный снимок в углу веранды, там снят и король. А как у Вас дома, что Митя и его ножка, как его бронхит? Как Ваши почки, как здоровье Ольги Ивановны 10? Ждем также Вашей, хотя бы краткой, критики на "Карамазовых". Как, по-Вашему, играла Ольга Владимировна 11 и почему она мне ничего не пишет?

Написал бы еще много, но Маруся жалуется, что отнялась рука. Пишем Вам это письмо почти две недели. Читаю газеты, но по ним ничего не понимаю.

Обнимаю крепко, как и люблю. Понемногу узнаю о подробностях своей болезни и о том заботливом и нежном участии, которое Вы в ней принимали. Словами не сумею Вас так поблагодарить, как бы хотел; со временем попробую это сделать на деле. Привет Вашим, Митю крепко целуем. И все-таки беспокоимся, что давно ничего о Вас не слыхать. Еще раз обнимаю.

Ваш

К. Алексеев

Милый Сулер, хотела написать от себя, но, право, рука онемела. Очень без Вас скучно. Кисловодск стал совсем глухой провинцией.

Целую Вас, Митю и Ольгу Ивановну.

М. Алексеева

355 *. Г. Н. Федотовой

29/сент. 910

Кисловодск

29 сентября 1910Дорогая и горячо любимая

Гликерия Николаевна!

Пишу потихоньку от докторов. Ваши письмо и телеграмма так растрогали меня, что я не могу не ответить Вам сам.

От Вашего письма повеяло теплом и чем-то родным, и снова захотелось видеть Вас и говорить с Вами.

Спасибо Вам за память и любовь, за чудесное письмо и за добрые пожелания жене, детям и мне1.

Целую Ваши ручки так же крепко, как и люблю.

Жена и дети шлют Вам лучшие пожелания.

Душевно преданный

К. Алексеев

356. Вл. И. Немировичу-Данченко

Телеграмма

14 октября 1910

Кисловодск

Сегодня один из лучших дней моей жизни. Сейчас узнал непостижимое известие о превращении "Мизерере" в "Карамазовых"1. Восхищаюсь гигантским трудом театра, читаю скрытые письма2, знакомлюсь с прошлым и умиляюсь до слез всему, что пережито.

Хвала Вашему директорскому гению, наполеоновской находчивости, энергии. Любуюсь, горжусь и люблю Вас всем сердцем.

Слава всем дорогим товарищам за их огромный и талантливый труд. Ура! Театр еще силен, его деятели талантливы, солидарны и трудоспособны. Если только половина гигантской работы удалась, я кричу ура и рукоплещу, как психопат, и радуюсь, как ребенок. Поздравляю и люблю всех.

До слез тронут и бесконечно благодарен госпожам и господам абонентам первого абонемента, почтившим меня своим лестным и дорогим для меня вниманием3. Хотелось бы высказать им свою благодарность, если б нашлась форма, не похожая на рекламу.

Кроме того, сегодня два юбилея. Трижды счастливый день. Обнимаю Вас, потом всех товарищей и сослуживцев, создававших, работавших и любивших наш театр. Поздравляю всех юбиляров "Федора" – нашего спасителя и кормильца. Вспоминаю с участием двести потрясений дорогого Москвина, двести надрывов Вишневского на сцене, а Бурджалова и Александрова – за кулисами 4.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});