Дела и люди(На совесткой стройке) - Семен Либерман

* * *

Очень скоро я вновь был приглашен к нему, но на сей раз не по моей инициативе. Это было в декабре 1918 года. К этому времени уже окончательно выяснилось, что «тройка» не только не принесла пользы, но еще усугубила развал. Разочарование было полное, и необходимо было вернуться к более разумным и более нормальным методам ведения хозяйства. При моей новой встрече с Лениным присутствовали Рыков и Красин. Вопрос шел о создании центральной организации для замены «тройки» в сфере лесного хозяйства. Предполагалось образовать новый «Главный Лесной Комитет», в котором мне, некоммунисту, отводилось место директора-распорядителя. В этом явно выражалось недовольство Ленина социализаторами из «тройки» - и одновременно его особое доверие ко ммне. Далее признано было необходимым привлечь к делу частных лесопромышленников и директору предоставить в этом отношении широкие права. В заключение Красин сказал: - Хорошо, Владимир Ильич, но вы ведь знаете, что для наших головотяпов нужна будет обязательно советская икона. Бывают же странные совпадения. Не успел еще Красин закончить этой фразы, как вдруг открылась дверь, через которую раньше вошел Ленин, и появился человек лет сорока, среднего роста, широкоплечий, со смуглым лицом и длинными черными усами, с ног до головы одетый в кожу: высокие кожаные сапоги, кожаные брюки, кожаная куртка, доверху застегнутая, и кожаный картуз. Медленной, тяжелой походкой он прошел через комнату, не говоря ни слова, не снимая картуза с головы. Это был Сталин. Впоследствии я часто вспоминал об этом первом впечатлении. Два вождя, два стиля - Ленин с его обаятельной настойчивостью и Сталин с замкнутой манерой, в которой доминирует именно воля. Красин сразу предложил его в председатели Комитета, и Сталин был тут же утвержден. Правда, Рыков запротестовал было против его кандидатуры, заявляя, что Сталин не подходит для этой работы, но ему пришлось уступить. Впрочем, дней через пять Сталин выехал на южный фронт, и на его место, в качестве коммунистического председателя Главного Лесного Комитета, был назначен Ломов, под руководством которого и протекала моя работа в последующий период. После заседания, перед моим уходом, Ленин сказал мне: - Вам незачем обращаться ко мне через третьих лиц. Вы можете звонить непосредственно Фотиевой. Когда у вас будет что-нибудь серьезное, я вас буду принимать. 27 декабря 1918 года опубликованы были оба декрета, подготовленные упомянутым совещанием у Ленина: один - об организации Главного Лесного Комитета, а другой - о реформах в лесном хозяйстве. В течение нескольких лет, начиная с 1919 г. и до самой смерти Ленина (с перерывами во время первой и второй болезни), я довольно регулярно, раза по два в месяц, являлся к Ленину и в Совет Труда и Обороны, причем довольно часто он изъявлял желание видеть меня отдельно, до заседания. Такие свидания имели место накануне заседаний СТО в рабочем кабинете Ленина. Характерно, что никогда мне не приходилось его ждать больше двух-трех минут. Эти беседы настолько были мне приятны, успокоительны и бодрящи, что я стал ожидать их с нетерпением. Они служили мне стимулом в моей нелегкой работе. На заседаниях Совета Труда и Обороны обыкновенно выступали представители ведомств, и нас, спецов, просили высказываться по предложению народного комиссара ведомства, в котором мы работали. Не в пример этому, Ленин часто обращался ко мне непосредственно, спрашивая: - А теперь, что вы, товарищ Либерман, скажете по этому вопросу? Это настолько вошло в обычай, что, когда по отдельным вопросам я обращался к Рыкову или Красину, они часто мне говорили: «Лучше вы сами об этом поговорите с Ильичем: он к вам прислушивается». Во время моих свиданий с Лениным часто открывалась дверь, и показывалась грузная женская фигура. Это была Н. Крупская. Она медленно, бесшумно проходила через комнату, своими большими, немного выпуклыми глазами поглядывая в сторону Ленина, но не произнося ни слова. Наши беседы касались конкретных деловых вопросов, но иногда они выходили за рамки моей непосредственной работы и затрагивали проблемы политики и экономики. Я еще вернусь к этим встречам в других главах моей книги, но сейчас хотел бы остановиться на нескольких особенно характерных фактах. Весьма своеобразной была атмосфера заседаний высшего органа управления Советской России. При всех попытках управляющего делами Совнаркома и СТО (сперва Бонч-Бруевича, а затем Горбунова) придать этим заседаниям некоторую официальность, приличествующую учреждению, которое в других странах именуется «кабинетом министров», - достигнуть этого не удавалось. На самом деле, когда заседание открывалось, мы всегда чувствовали, что это скорее похоже на собрание революционного комитета подпольной организации - нам, долголетним участникам таких собрраний, столь хорошо знакомое. Во-первых, многие из комиссаров оставались в пальто или шинелях, а, большей частью, в кожаных куртках; некоторые, в зимнее время, сидели в валенках и в толстых шерстяных свитерах. Когда являлся Цюрупа, который все время болел, он чаще всего оставался в полулежачем положении, положив ноги на другое кресло. Многие занимали места не вокруг стола, а на стульях, расставленных в беспорядке по всей комнате. Только Ленин всегда чинно и аккуратно занимал кресло, предназначенное для председателя; возле него садилась его секретарша Фотиева. Когда народные комиссары или их заместители брали слово, это мне напоминало заседания комитета социал-демократической организации, на которых представители районных комитетов делали свои очередные доклады, а председатель часто пытался улаживать недоразумения между отдельными представителями районов. Несомненно, вся «головка» представляла тогда тесную семью, и чувствовалось, что Ленин не только председатель, но и признанный глава, к которому все обращаются в трудные минуты. Комиссары грызлись между собою в своей повседневной работе, но здесь Ильич имел последнее слово, и все одинаково уходили успокоенные, словно это были споры между несовершеннолетними, за которых в конечном счете все вопросы решают их родители. Принципиальных споров я никогда не слышал: все вращалось вокруг того, как лучше и правильнее осуществить то или иное мероприятие. Возможно, что это было результатом того, что советская система государственного управления предусматривает, наряду с советскими учреждениями, и компартию, в Политбюро которой все принципиальные вопросы решаются, а затем уже переходят в СНК или СТО для формального проведения. В это время Политбюро состояло из Ленина, Троцкого, Зиновьева, Каменева и Свердлова, а заместителями были Дзержинский и Рыков. На повестку Совнаркома и СТО попадали лишь те вопросы, которые предварительно обсуждались и решались в партии. Однажды мне пришлось присутствовать в Совете Труда и Обороны, когда обсуждение одного из вопросов, связанных с моей деятельностью, неожиданно бросило мрачный свет на некоторые особенности политического положения того времени. Шла речь о том, какими средствами усилить заготовку дров в прежних государственных лесах. В них издавна организовано было правильное хозяйство, руководителем которого являлась довольно многочисленная группа лесничих, получивших специальное образование в лесных институтах; каждый из них управлял отдельным районом или участком. В России их насчитывалось несколько десятков тысяч человек. На каждом участке имелись свои рабочие, скот и инструменты. У лесничих были хорошо налажены хозяйственные отношения с местным крестьянством. Новой советской власти казалось вначале, что достаточно отдать распоряжение этим государственным служащим, и лес появится на пристанях, станциях и в городах. Однако, глубокая разруха захватила и эту область хозяйства, и здесь тоже все остановилось. Сперва было издано постановление, что в государственных лесах каждый из окрестных мужиков обязан заготовить и вывезти по пяти кубических саженей дров. Но вместе с тем встал вопрос, как быть с лесничими и чего требовать от них. Нужно сказать, что лесничие были в глазах новой власти частью той саботирующей интеллигенции, с которой тогда расправлялись беспощадно. На заседании СТО при обсуждении этого вопроса участвовал и представитель «принудительного ведомства», председатель ВЧК, Феликс Дзержинский. Он предложил в целях уравнения и справедливости: во-первых, сделать лесничих лично ответственными за выполнение окрестными крестьянами их нормы; во-вторых, потребовать и от лесничих исполнения той же повинности, что и от крестьян, т. е. каждый лесничий обязан был сдавать те же пять кубических саженей дров. На заседании раздались голоса, что лесничие-интеллигенты, не привыкшие к тяжелому физическому труду, и что нельзя их принудить к этой повинности. На это Дзержинский возразил, что пора ликвидировать неравенство между крестьянами и лесничими. - А кроме того, - закончил Дзержинский, - если крестьяне не сдадут леса, то лесничие, ответственные за это, должны быть расстреляны. Когда будет расстрелян десяток-другой, они примутся за дело серьезнее. В зале заседания почувствовалось замешательство… Но затем Ленин сразу же прекратил прения и предложил голосовать предложение Дзержинского: - Кто против? Никто не решился голосовать против Ленина и Дзержинского. Предложение было принято автоматически. Но тут Ленин предложил пункта о расстреле не записывать в протокол. Насколько мне помнится, вскоре, действительно, произошли расстрелы каких-то лесничих. Это заседание произвело на меня потрясающее впечатление. Я знал, конечно, что по всей России идут массовые казни. Но тут я сам присутствовал при том, как в пять минут решена была судьба десятков ни в чем неповинных людей. Было ясно, что когда, через неделю-другую, жертвы будут казнены, их смерть ни на йоту не подвинет дела вперед; это страшное решение вытекало из чувства мести и озлобленности. Я вспомнил, как в частных разговорах некоторые из участников этого заседания прежде говорили мне, что русская революция не повторит кровавых ошибок французских якобинцев и не будет проливать невинной крови: она совершилась на сто пятьдесят лет позже, она - революция рабочих, которые сами вечно страдали от несправедливости, и она не допустит нового произвола… Увы, каждая революция имеет свою особую логику и свои собственные законы! Когда я выходил из этого заседания в самом подавленном настроении, ко мне подошел шофер Ленина и сказал: - Вы товарищ Либерман? Я шофер Владимира Ильича. Он поручил мне доставить вас домой, вы нездоровы. Действительно, дело было зимой, я кашлял во время заседания. И вот, усаживаясь в кремлевский автомобиль, я все думал о том, как легко принимаются решения о расстреле десятков невинных людей в назидание другим, и как в то же время Ленин позаботился, чтоб меня доставили домой в автомобиле, так как я был простужен. Не меньшее впечатление произвел на меня другой факт такого же порядка: расстрел Тихвинского. Это был старый большевик, член боевой большевистской организации, однокашник Ленина, Красина, Кржижановского, друг Елизарова, мужа сестры Ленина. Он ушел от большевиков и всецело погрузился в химию, которая, вероятно, была его призванием. В молодости он заведывал химической лабораторией по выработке взрывчатых веществ для боевой организации, действовавшей при ближайшем участии Сталина и Красина. Все «бывшие» большевики занимали после переворота привилегированное положение. Они находились в личном контакте с «головкой»и, хотя и не принимали активного участия в «новом строительстве», все же были «своими людьми». Тогдашние властители задавали им со слегка саркастической улыбкой вопрос о том, когда же, наконец, эти блудные сыны возвратятся в лоно партии. Во главе этих временных отщепенцев стоял Максим Горький; среди них были Лежава, Базаров, Рожков, Старков, Малченко, Кржижановский и Тихвинский. Возмущаясь экспериментами своих бывших друзей, эти люди в то же время не считали себя по другую сторону баррикад и потому часто выступали в качестве посредников и защитников всех бесправных. В какой-то мере они служили связующим звеном между новой властью и теми, кто ее не принимал или колебался в ее признании. Арест Тихвинского был первым громом, грянувшим над этой группой; однако, все были уверены, что это случайное явление и что у нас все пойдет не так, как во Франции, где революция уподобилась чудовищу, пожиравшему своих собственных детей. Так как Тихвинский был арестован в Петрограде, Горький немедленно отправился к Зиновьеву, главе Петроградского Совета, затем он поехал к Ленину. В одно тусклое зимнее утро я зашел к Красину, от которого только что вышел Горький, а до него известный с. д. Крохмаль. Впервые я увидал Красина бледным, взволнованным. - Они его убили вопреки обещанию Ленина,- воскликнул он. - Но ведь это невозможно! А, может быть, о н все знал… и революция имеет свои непреложные законы? В таком случае, куда все это нас заведет? Ведь Владимир Ильич очень любил Тихвинского, был с ним на ты… Лицо Красина вытянулось и посерело, он как будто сразу постарел. В кабинете его работали все телефоны, и я вскоре услышал, как Чека объясняла казнь Тихвинского: распоряжение Ленина, мол, пришло поздно. Конечно, это была простая отговорка, ибо такого рода расстрелы не производились без подтверждения центральных органов партии. Тогда я вспомнил слова Плеханова о том, что «Ленин выпечен из того же теста, что и Робеспьер». В своей книге «Шаг вперед, два назад», Ленин на это отвечал:«Да, якобинец, связанный с рабочим классом, и есть революционный социал-демократ». Когда Троцкий, приблизительно в то же время, приказал арестовать своего начальника флота Щ. и отдал его под суд Ревтрибунала, никто до последней минуты не допускал возможности расстрела Щ., даже в случае его осуждения. Но Троцкий настаивал на казни, как на показательном революционном акте. Революция - говорил он - расправляется со своими изменниками. Троцкий, любивший пропаганду фактами, считал, вероятно, что такой акт послужит назиданием для десятков тысяч царских офицеров, которые были им привлечены в ряды Красной Армии. Шла даже молва, будто Щ. был расстрелян под влиянием этого старого реакционного офицерства, мстившего ему за то, что он согласился стать во главе советского флота…