Кавказская слава - Владимир Соболь

— Mon colonel! — крикнул ему, улыбаясь, державшийся рядом полковой адъютант и показал в сторону русских, перешедших уже на рысь: — Mais ils attaquent![17]

Дюбуа встряхнулся и взмахнул палашом:

— Vive l'empereur! [18]

И несколько сот охрипших, простуженных глоток ответили ему, сплетаясь в грозном согласном хоре:

— Vive l'empereur!

— Ура-а-а! — взорвались неуклонно спешащие навстречу гусары.

И лишь тут французский полковник понял, что, хотя русский командир успел опередить его на несколько только секунд, несколько десятков метров, но его полк успел набрать силу, энергию, мощь…

Валериан и не ждал, что французы повернут, однако надеялся, что ему удастся пробиться сквозь синие шеренги и добраться до артиллерии. «Пушки! — вспомнился ему голос Ланского, там, два года назад под Шумлой. — Помни, Мадатов, главное для тебя — пушки!..»

Еще до столкновения он начал смещаться вправо, рассчитывая, что, пока идет рубка в центре и слева, свободным флангом он сумеет пронизать неглубокий фронт кирасир.

Первых французов сумели вынести из седел пикинеры, а дальше уже и они схватились за сабли. Полторы тысячи конных, сбившись в кучу на небольшом участке убитой копытами и морозом земли, вертелись в седлах, рубили, кололи друг друга, увечили, убивали… Валериан отбил укол палашом, сам бросил саблю вверх, чтобы достать неприятеля поверх кирасы. Не попал, отмахнулся еще от одного, развернулся, рубанул вслед проскочившему мимо и со свирепой радостью понял, что на этот раз не промахнулся…

Проб поднялся на дыбы, захрапел, завизжал, замолотил бешено передними копытами. Валериан поднял саблю, рассчитывая ударить, когда жеребец опустится на землю, сложив два движения вместе. Но конь вдруг взвизгнул, жалобно, беспомощно и стал заваливаться на бок. Мадатов успел выдернуть ногу из стремени, откатился в сторону и тут же стал на ноги. Брюхо несчастного Проба разошлось, будто бы треснув от напряжения, и оттуда выползали бурые куски мяса. Жеребец кричал от боли, дрожал огромным, изуродованным телом, отчаянно бил копытами. Валериан упал на колени, схватил коня за горячую морду, все еще не веря, что друг его умирает.

— Князь! — услышал он вопль над головой. — Берегитесь!

Он откачнулся, вскочил, вскинул саблю, отражая удар. Палаш скользнул по клинку, ушел в сторону, рванув за собой ментик. Валериан шатнулся и тут же увидел, как в грудь ему несется оружие другого француза. За несколько вершков остановилось и — обвалилось на землю вместе с рукой хозяина.

— Ваше сиятельство! Быстрее в седло!

Чернявский успел остановить удар кирасира, скинуть раненого на землю и теперь подводил чужого коня своему командиру. Валериан схватился за повод.

— Спасибо, Фома! Проб, видишь сам… Ах, как жалко!

Фома, засмотревшийся на полковника, вдруг приподнялся, развел руками, мол, что ждете, ваше превосходительство? И ошеломленный Валериан увидел, как из груди поручика вылезло острие палаша. Треугольный кусок закаленной стали, окрасившийся красным, словно бы злобный, дразнящий его язык.

— Фома! — охнул Мадатов. — Фома!

Он зарычал в ярости, скользнул вдоль лошадиного бока и ударил саблей вверх, так, чтобы клинок вошел под кирасу. Вопля француза он не слышал, увидел лишь, как тот падает головой вниз, рядом с заколотым им Чернявским.

Валериан взметнулся в седло и кинулся назад, выбираясь из схватки. Снегирев и Бутович скакали рядом с ним, трубач Павловский, юнкер со знаменем, кажется, уже не тот, что был перед атакой, несколько эскадронов тянулись следом. Только прорвавшись на свободное место, он заставил французскую лошадь развернуться почти на месте. Пока офицеры строили гусар в колонну, Мадатов оглядел мельком поле.

Первый натиск гусар был весьма удачен. Они застали противника еще на его половине, и кирасирам попросту не хватало места, чтобы отодвинуться и набрать снова скорость. Да еще им мешали орудия, неразумно приблизившиеся к месту схватки. Слишком уж были уверены французы, что разом сомнут гусар, и торопились поставить батареи к мосту. Все это было на руку александрийцам. Но преимущество надо было развивать, и немедленно.

— Гусары! — крикнул Мадатов. — За мной!

Теперь ему уже не нужно было подыскивать слова, отбирать звучные и горящие. Он знал, что самых простых хватит, чтобы люди пошли за ним не раздумывая. «Пушки, Мадатов, пушки» — снова услышал он голос Ланского, будто бы мертвый генерал скакал по-прежнему рядом. И сам взревел, перекрывая лязг, топот и вопли:

— Пушки! Пробиваемся к пушкам. Вдоль их левого фланга. Рубить прислугу нещадно. Трубач, поход! С места — марш-марш!

Рябой Павловский поднес трубу к губам, но, только успел выдуть первые ноты, как вдруг взмахнул руками, выронил инструмент и опрокинулся навзничь на круп лошади. Но гусары уже слышали сигнал и рванулись вперед, снова торопясь в схватку, понеслись узкой плотной колонной, словно брошенное с силой копье. И на острие набиравшего скорость снаряда, отчаянно понукая чужую лошадь, скакал новый командир александрийцев, полковник, князь Валериан Мадатов…

Часам к четырем пополудни практически весь корпус Ланжерона переправился через реку. Дюжина орудий, поставленных у моста, пристреляли все открытые места, так что французы и не пытались приблизиться к мосту. Саперы сидели под последним пролетом и ждали только команды на взрыв. На левом берегу оставались лишь батальон егерей седьмого егерского да остатки александрийцев, отходивших от места, где они последние два с половиной часа крутились в жестокой схватке с кирасирами Дюбуа.

Если бы не своевременная помощь Земцова, полк мог погибнуть до последнего человека. Генерал, только обойдя город и узнав о тяжелом деле, затеянном кавалеристами Ланского, кинулся туда с половиной своих людей, успел построить каре и остановить кирасир, начавших уже теснить черных гусар. А затем и александрийцы, передохнув и перестроившись, ударили снова, сбили французскую конницу и добрались все-таки до орудий. Иначе бы те расстреляли егерей картечью без особых усилий.

Но при последнем натиске Петр Артемьевич получил две пули — одну в плечо, другую в колено. Его унесли, один батальон отошел с генералом, второй оставался пока с той стороны, готовый, впрочем, в любую минуту отступать перекатом, держа противника на расстоянии залпами цепей и плутонгов.

Мадатов тоже отводил своих людей к переправе. Он собрал подле себя сотни полторы оставшихся сравнительно невредимыми и остановился, пропуская мимо раненых, увечных, убитых.

Сам он тоже был перемазан грязью и кровью, слава Богу чужой. Ментик его был располосован ударами палашей, свисал с плеча грудой лохмотьев, но на теле не было ни единой царапины. Что-то саднило на правом боку, кажется, все-таки он пропустил один удар, пришедшийся все же плашмя. Но куда больше болела у него левая часть груди, словно чужая рука залезла к нему под ребра, сжимала и сдавливала почти до удушья.

«Не пожалею ни лошадей, ни людей», — вдруг вспомнил он свои же слова, брошенные Приовскому еще летом. И вот этот день настал. И сам Анастасий Иванович мертв, и нет больше генерала Ланского, и лежит где-то тело верного товарища Фомы Чернявского, и вороны уже начинают подбираться к трупу черного жеребца, сколько лет выручавшего его в любых переделках. Сколько еще гусарских лошадей осталось на этом поле и сколько их хозяев улеглись вместе с ними! Кому-то же еще повезло — он мог вернуться на правый берег вместе с полком, корпусом, армией.

Кто еще мог держаться, ехал сам. Кого-то поддерживали товарищи. Других везли между седел. Иных — перекинув через седло.

Гусар, обняв за пояс, придерживал офицера, склонившегося головой к самой гриве. Левый рукав раненого был завернут выше локтя. Приглядевшись, Валериан узнал Пашу Бутовича. И только по тому, что к чемодану за ленчиком привязана была замотанная в тряпку гитара.

Два унтер-офицера, спешившись, коротко взяв с двух сторон за поводья, вели коня, судя по цвету вальтрапа, французского. Чье-то тело, замотанное в плащ, свисало по обоим бокам животного. Валериан подъехал ближе, гонимый смутным предчувствием.

Ближний к нему гусар, тоже раненый, с висевшим на перевязи предплечьем, поднял голову. Это был Тарашкевич.

— Фому Ивановича везем! — вымолвил он с мрачной торжественностью.

Валериан протянул руку, желая откинуть кусок материи, посмотреть последний раз на человека, столько раз выручавшего его и других. Он спас его и в этом сражении, а вот сам Валериан помочь ему не сумел.

— Лучше не трогайте, ваше сиятельство, — остерег его Тарашкевич. — Не надо на него сейчас вам смотреть. По нему ведь ровно как эскадрон проскакал. Сами с трудом опознали, только по ножу в рукаве. Увезем на тот берег да похороним по-христиански…