Возвращение - Наталья Головина

Другая глубинная мечта Ника — о чистом, красивом и сильном женском существе рядом: такой полной близости не может дать друг-мужчина… Долго еще он меряет всех вокруг по себе — и люди для него прекрасны!.. Особенно женщины — воплощение всего незамутненного и верного нашим лучшим инстинктам. От тогдашней его молодой влюбленности «во всех» осталось несколько перегоревших романов и затяжная его привязанность — она уж холодна и замужем — к красавице Евдокии Сухово-Кобылиной… да по какой-то иронии судьбы — чувство к Нику ее младшей сестры Елизаветы.

Огарев стал суровее и грустнее. Считал теперь уж, с иронией над прежними своими помрачениями, что это прекрасно… быть может, единственное, что по-настоящему есть в жизни. Да проводит, коль она глупа как пробка… Но тут последовало новое продолжительное затмение. Что поделаешь, влюбленность у него долго еще будет связана с потерей зрячести. На этот раз пленил его восточный, огненный и изнеженный, облик Мэри — Марьи Львовны Рославлевой. С младенческими белыми зубками… Она — пензенская соседка Николая Платоновича и королева московских балов. Скоро она стала Марьей Львовной Огаревой.

Она любила блистать. («Женщина без сердца, даже без такта», — выразил свое о ней впечатление Герцен.) И любила акции солидных европейских компаний. Семейная жизнь началась с денежных споров: молодая жена была против белоомутских и акшенских затей.

Он старался удержать в себе представление о ней как о мадонне. Может быть, в оправдание перед чем-то высшим в себе, потому что, когда она в угоду их интересам говорила о «конститюцй» — с таким холодным и фальшивым видом и уставя в сторону его приятелей обнаженное мраморное плечо, то… больше всего он желал ее тогда, презираемую, публичную и ничью… поссорившую его со всеми друзьями. Он уже знал ей цену. Потому, к счастью, что разорвала она.

Она уехала без него в Италию. И вернулась властно и пугающе расцветшая, с ребенком от одного их приятеля, уже бросившего ее тогда. Явились новые поклонники и слава зловещей, всепокоряющей женщины… Она почиталась замужем — и свет все ей извинял.

А у него что оставалось в жизни? Беззаветно любимый им старый дом в Акшене, со старыми портретами, книгами, блестевшими без лака перилами, мирными скрипами. В нем его меньше мучают нервные приступы. Он усиленно занимается тут медициной, агрономией и «благоустройством» — распрей со здешними крестьянами. Беседует вечерами с ершистым и властным (добрейшей душой), тоже неудачливым сельским новатором «генералом» Тучковым — на самом деле он бывший полковник, уволенный со службы в пору следствия по делу 14 декабря, — из круга, близкого к декабристам. Кроме того, у Николая Платоновича годами тянулась свара с бывшей женой из-за развода. Он брал вину на себя и выделял ей капитал, она же принимала лишь второе. Марье Львовне нужно было положение в свете и имя. Дрязги… и стихи. Поэту трудно совмещать такое. Но только он и может это — не впадая в отчаяние, не уронив достоинства.

Да вот еще девочка одна… И к ней — полуотеческое и полулюбующееся. Да нет, полно — старше вдвое! — одно отеческое. Все это оттого, считал он сам, что первая его молодость со страстями прошла, но душевные силы остались. «И что-то пусто и голо в жизни». Женщины очень чувствуют этот возможный будущий интерес к себе. Наверное, что-то угадывала и Наташа Тучкова.

Маленькая соседка теперь уехала. Вот и к лучшему. Он будет желать ей доброго издалека.

Вернется «генерал» Тучков весной следующего года. И снова для нее с Еленой деревня. В цветущие, желающие всего семнадцать лет… Тучков на месте здесь, а что тут их жизнь? «Придется ссориться с его эгоизмом», убеждать его перебираться в дальнейшем в город. Грустно как: не задеть ее жизни своей тенью…

Что он видит в ней? — спрашивал он себя. Юность (а в его годы, укалывал он себя, это самое крепкое вино) и неосознанную ее талантливость…

Этой осенью неожиданно напомнила ему о себе давняя знакомая Лизонька Сухово-Кобылина — нашествием в деревню Огарева по пути в свое имение в соседнем уезде. Нагрянула с бестолковой бедноватой вереницей возков, с детьми, гувернантками и компаньонками и осталась на месяцы, объявив по оперной хабанере: «Меня не любишь, но люблю…»

Лизонька Кобылина была: прежние влажные черные глаза, всегда беспомощные при виде Ника губы и тяжеловатая у нее нижняя часть лица… В замужестве она — баронесса Салиас де Турнемир, звучит громко, но муж, французский авантюрист, спустил в карты ее состояние, да к тому же груб, чуть ли не бил ее. Она с детьми оставила его. Не частая пока что судьба: свободная женщина, при том, однако, что надо содержать детей. От нужды она — писательница. Да от настоятельной потребности в заработке — «про демократический интерес»… В журналах кручинились, но печатали.

Она показала однажды что-то из недавнего ему как признанному литератору.

— Повести вполне пригодные, но… — отозвался Огарев.

Он томился и заезжал иногда отдохнуть душой в пустующую усадьбу Тучкова в Яхонтове.

Как-то он показал ей как близкому другу письмо к «генералу» в Италию.

— Да вы любите вашу малышку!.. Полно! Прочь! — взвизгнула она под конец чтения, став некрасивой.

Все же Лизонька неплохо знала человеческое сердце… «Слово было сказано». О том, чего он и сам еще не знал о себе. Она съехала с гувернантками.

…Дальше в восприятии Герцена одно накладывается на другое: бурные события в Риме… и Наташенька.

В канун нового, 1848 года в центре итальянской столицы появились пламенные и открытые воззвания: этой ночью — восстание против проавстрийского короля и иноземного порабощения, присоединяйтесь! Правительство не успело принять мер ввиду гипнотизирующей откровенности призыва, краткости срока и неясности, против кого их применять. Ночью началось и наутро развернулось. Поскольку назревало давно.

Толпа римских ремесленников оттеснила гвардейцев, и те перешли на их сторону. В городе начался сбор пожертвований, чтобы идти освобождать от австрийцев северные провинции. С такой величественной простотой могло начаться только в Италии, подумал Александр.

В полдень, возвращаясь с митинга домой, он увидел тесно прижатое к решетке сада, выходящей на главную улицу Корсо, пунцовое от неясного порыва лицо Наташи. Бросив картонки с покупками, она кинулась к демонстрантам. И — маленькая Тучкова впереди толпы с красным знаменем в руках!

В те дни даже четырехлетняя Тата возбужденно бегала вокруг стола в своем белом чепце на светлых кудряшках и повторяла слышанное повсюду: «Вива свобода и Италия!» Говорили все об одном… Но поступок Наташи… Тучков запер свою младшую и решил не выпускать ее из отеля. И все взрослые сошлись на том, что ее выходка — рискованная для дела, дает повод объяснить события вмешательством иностранцев. Но Натали не сводила за общим столом сияющих глаз с Наташеньки, называя ее «вещая девочка» и Консуэло — это из Жорж Занд.

Дальше были дни общего ликования. «Собирайтесь же, вам надо видеть!..» — сказал Александр, вернувшись в гостиницу заполночь: улицы были запружены народом и нелегко оказалось добраться от дворцовой площади до отеля — за несколько кварталов. В Риме начинался праздник достижения конституции.

Поколебавшись, взяли с собой и Наташу Тучкову. Пожалуй, ее не хватало бы сейчас, радостно тянущей из экипажа тонкую шею в разметавшихся по ней пепельных прядях. Радовалась она не вследствие каких-то убеждений, но разделяя общий восторг.

И вот их коляска медленно движется по запруженным народом улицам, ей уступают дорогу, а человеку здесь было бы не протиснуться. Кто-то азартно ударил в ее борт бубном: «Вива свобода!» Разбрасывали цветущие ветви. К ногам маменьки Луизы Ивановны упало чье-то монисто. И гривастые сардинские лошади, нанятые с экипажем, чтобы в толпе не смяли детей, вздрагивали под градом конфетти — камешков, цветов, осколков посуды, порой увесистых. Женщины махали платками, почерневшими от множества факелов.

…Все же Натали не понимала многолюдства. У нее наступало утомление и слом настроения. Это случилось с нею за три дня праздников, даже таких полных смысла. Человеческие лица в их множестве делались ей почти неприятны. Ее стихия — тихая дружба, и ту она, по наблюдению Александра, как бы обносит высоким забором. А в выборе ею людей для нее чрезвычайно важен внутренний голос, ему она доверяет бесконечно. Таков ее способ связи с окружающим — через кого-то. Без чего ей невозможно, как в лесу без провожатого: подступает отчуждение и делаются непонятны чувства других людей, приходит беспомощность оттого, что попала в чужой мир…

Такой след оставила в ее душе униженная и затворническая юность, когда любое вторжение — кроме Александра — в ее комнату на антресолях было враждебным. Герцен и есть главный ее поводырь в повседневности. (Сам же он считает, что она для него — в большем!) И еще немногие годятся на эту роль — например, маленькая Тучкова с ее горячей слитностью с окружающим миром: полезно и целебно быть рядом с тем, кто обладает ею. Должно быть, Натали видела в ней — в полной раскованности и грации — детство, которого не было у нее самой. Наташенька, говорила она, это — явление природы… Ей виделось в ней заветное: высшее понимание в жизни и в людях, путь к счастью. Они то и дело держались за руки.