Город с названьем Ковров-Самолетов - Наталья Арбузова

Когда-то после смерти матери в течение нескольких лет Нестреляев, внезапно подняв глаза на улице, различал ее лицо в толпе встречных людей. Может быть, она и вправду некоторое время оставалась поблизости, следя из тонких миров его неуверенные одинокие шаги – он был тогда еще очень юн. Но видеть на каждом шагу Агасфера было жутко. Нестреляев вовсе опустил голову и смотрел лишь себе под ноги. Зашли с Сашкой вместе на переговорный пункт позвонить на Чистые Пруды, что здоровы и завтра возвращаются. На табло стояла дата – 18 августа 2001 г. Сильфида подняла брови и спросила с легким недоуменьем – какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? Посмеялись вдвоем, Сильфида с Сашкой, а кофе пить отправились втроем. Едва сели за столик, музыка в кафе смолкла. Радиодиктор начал что-то говорить, поперхнулся и продолжил: «…обвинительное заключение новых нюрнбергских судов в Москве…» Сашка переспросил – что, что??? Но радио уж опять играло ту же мелодию. Нестреляев чувствовал себя как волк, обложенный флажками.

Поехали в Петергоф. Там встретили цыганский табор, расположившийся прямо на газоне. При их приближенье встала одна фигура с неописуемо гордой, заметной осанкой. Взметнула десятком розовых юбок, уронила тяжелые косы, поклонившись им до земли. Потом медленно ушла – одна, никем не сопровождаемая, и пропала в темной зелени. Невесть откуда взявшаяся туча пошла на солнце быстро и алчно. Солнце послало Нестреляеву в глаза яркий упрямый луч и тоже скрылось. Гроза зарокотала, зарыкала низким басом. Наши молодые люди поспешили из парка.

Поезд уходил в половине первого. Пошли скоротать вечер в питерский диссидентский дом. Заложив телефон подушкой, обменивались невеселыми новостями. У кого был обыск, что нашли. В чьем-то доме постоянно шарят в отсутствие хозяина. Кого вызывали, о чем спрашивали. У кого-то был суд, сколько дали. Пролез ли кто из наших в зал суда. Что передать из вещей. Кто где сидит, как здоровье. Кто-то объявил голодовку, сколько уже дней. Какие беды в семьях заключенных, чем можно помочь. Нестреляеву вдруг отчаянно захотелось в свой бурный и свободный 2001 год. Только вот таким, тридцатилетним, чтобы увидеть лучшие времена. Но он чувствовал, что этого просить нельзя. И так там, в верхах, изволят гневаться, по всему видать. Но по крайней мере ободрить здесь сидящих ему будет позволено? Не запрашивая разрешения, Нестреляев открыл рот.

Ребята, сказал он, слушайте меня, я говорю очень серьезно. Я знаю, что будет дальше. Это все начнет сыпаться через четырнадцать лет и еще шестнадцать лет будет мучительно рушиться. В апреле 85-го года будет первая московская весна, а в апреле 2001-го – вторая. В конце этого второго апреля в Москве начнутся новые нюрнбергские суды – над коммунистической тоталитарной идеологией. Вы доживете и обнимете друг друга в этот день. Международный трибунал вынесет серию приговоров, и вопрос наконец-то будет закрыт. Больше с этим никто не сунется.

Переглядываются. Качают в сомнении все головой, не могут рассказу поверить. Переводят разговор на другое – кто как перебивается из уехавших. Их пока что единицы.

К вокзалу шли пешком. Саквояжик перестал таиться и отплясывал жигу на глазах у изумленного Сашки. Видно, ему страсть как хотелось домой на Сретенку. Сашка под занавес по новой начал внушать Нестреляеву, как здорово на Брайтон Бич. Ничего не поделаешь, рождается новый миф. Нестреляев буркнул: «Слушай, Сашка, ты-то умница, не вешай мне лапшу на уши. Я был в твоем сволочном Брайтоне. И вообще ты русский, не вздумай отпираться». По факту бессовестного вранья насчет пребыванья на Брайтон Бич миролюбивый Сашка решил дела не возбуждать. Уж где этому недотепе Нестреляеву сподобиться видеть Брайтон. Как разговаривает умный еврей с глупым? Высокомерно, надменно и из Нью-Йорка. А с этим и говорить нечего. Но последнее замечанье Нестреляева достигло Сашкиной души. Он подумал и вздохнул: «Верно, русский, как Исак Ильич Левитан, не меньше. Выкрест в четвертом колене, но со стопроцентной еврейской кровью». Сашка утих, утешенный сознаньем своей чистокровности. Сильфида обняла их обоих за плечи, и они втроем дружно замурлыкали в унисон: «Вечерний звон, вечерний звон…»

Ну, хватит мне молоть. Перед смертью не надышишься. Пора отправлять моих двоих в Москву, навстречу их судьбе. После полуночи сели в поезд. Провожающий, бессонный Сашка Егупецкий, вышел из вагона. Вот тронулся поезд – обрушился мост. Обручальные кольца соскользнули с белых рученек, обернулись золотыми монетами, звякнули об пол и закатились в щель вагона, как волшебное зернышко граната, заключающее в себе жизнь джинна. Нестреляев схватился за паспорта – в его паспорте снова стоял прежний злополучный штамп, а Сильфидин был пуст.

Конечно, Нестреляев отлично помнил, что ему еще надо переселить и воссоединить экс-жену с сыном. Для этого было необходимо, как говорится, вернуть изложенного жеребца в первобытное состояние. Но ему все равно стало грустно. Они молча легли на верхние полки, помахали друг другу ручкой и закрыли глаза.

Нестреляеву приснился обычный его сон – будто он бежит, за ним гонятся. Перемахнул через забор, упал навзничь лицом в высокую траву, и преследователи пробежали мимо. Гроза всё ворчала над крышей вагона. Однако ж поезд ушел из-под тучи, а Нестреляев, похоже, пока что оторвался от погони. Утро в Москве было серенькое, но все же утро. Люди на перроне и в метро были самые что ни на есть обыкновенные. Если в ком и прятался гоголевский ростовщик, то в будничной суете это было незаметно.

Отведя Сильфиду на Чистые Пруды, Нестреляев с полегчавшим саквояжем (теперь его приходилось тащить) отправился к себе на Сретенку. Едва открыл входную дверь – в коридоре зазвонил телефон. Через минуту он уже знал, что очередной ведомственный дом на работе его экс-жены сдан, и она паче чаянья получила в нем квартиру из двух! изолированных! комнат. La clavela на прощанье поворожила сладкими губками. Жена поблагодарила терпеливого экс-мужа, чмокнула в трубку. Заверила, что мальчик будет жить с нею и будущим отчимом, которого она готова сегодня же представить Нестреляеву. Пусть приходит к восьми в новостройку, проспект Жукова, дом такой-то, квартира такая-то. Ей уже дали раньше ордера смотровую и ключ. Кстати поможет вынести строительный мусор – этого добра там навалом. Нестреляев передал благую весть на Чистые Пруды – Сильфида успела залезть в ванну. Надел старые короткие брюки и ринулся на Хорошевку. Встреча с любовником жены, из тени в свет перелетающим, его, счастливого, не пугала.

Возлюбленная пара не шла. Нестреляев, задумавшись, уж наверное три часа сидел на каких-то деревянных козлах, заляпанных известкой. Все силился вычислить, из какого окна будет выглядывать его сын, поджидая отца в назначенный день. Бедняга, он не думал о том, насколько отвык от него десятилетний мальчик. Нейдут. Ох, не поругались ли. Это было бы неблагоприятно для Нестреляева. Но ему сейчас трудно было испортить настроенье. Нет, нейдут. Шдманула, тдвела. Больше ждать не имело смысла. Нестреляев встал и пошел со двора, весело свистя.

Горячая мгла давно уж лежала на неуютном проспекте. Со стороны Серебряного бора дул сильный пыльный ветер. Нестреляеву почудился запах сосен. Нервный человек, он никогда не умел толком дождаться никакого транспорта. Уходил с остановки, тот его обгонял, он досадовал. Сейчас проспект был пуст, насколько видел глаз. Вечный пешеход Нестреляев пошел своими ногами посеред мостовой, оглядываясь поминутно, не нагоняет ли его синий троллейбус. Илья-пророк прокатился в колеснице над нестреляевской головой, полной самых что ни на есть радужных планов. Скоро развод, женитьба. Второе обретенье сына. На работе он распустит павлиньим хвостом свои необыкновенные способности. Авось вывезут. Устроит новый дом, задарит заброшенного им мальчика. Так думал он, как тот герой «Медного всадника», а судьба уж нетерпеливо била копытом.

Возле улицы Народного Ополченья его поджидал Агасфер. Удивляться не приходится. Только в полном и совершенном беспамятстве можно было переться через этот пятачок, где каждая пядь земли готова взорваться под ногами. Нестреляев мгновенно лег на другой галс и полетел на всех парусах по бульвару, прикрываемый памятником уходящим на войну ополченцам. Не помогло. На следующем перекрестке Агасфер уж стоял наперехват под фонарем на мостовой, неумолимый, как само время. Не так было в вечно повторяющемся страшном сне Нестреляева, что приснился ему в поезде. Там ему удавалось обмануть судьбу, а здесь вынесло прямо на засаду. Еще он взлетал в том сне. Но Агасфер, словно читая его мысли (уж он наверное давным-давно оборудовал свою голову), зловеще приподнялся на полметра над мостовой. Нестреляев с тоской вспомнил Вия, метнулся. С поразительным проворством метнулся за ним его преследователь, развевая по беспокойному ночному ветру темные одежды. Настиг в полете, как сокол голубя. Щелкнули в воздухе наручники, знакомая зарница сверкнула, озарив трубы ТЭЦ, и будто что тяжелое упало в стороне Серебряного бора.