Итальянец - Перес-Реверте Артуро

– Если дашь показания, на этом закончим.

Арестованный поднимает голову. Он совсем молодой, с двухдневной щетиной, его волосы спутаны и нечесаны, и, хотя глаза покраснели от боли и недосыпа, на лице не видно никаких следов насилия: ни синяков, ни других видимых отметин. Безупречная работа. Кампелло переводит одобрительный взгляд на тех, кто стоит позади арестованного. Оба здоровенные, с тупыми, невыразительными лицами. У одного волосы цвета соломы и бледная кожа; другой смуглый, как все жители Средиземноморья. Оба в рубашках с закатанными рукавами; как все в Отделе, оба в гражданском. Бейтман – валлиец, он из британской армии; Гамбаро – из местной полиции.

Арестованный смотрит мутным взглядом на документы, которые Гарри Кампелло положил перед ним на стол. Четыре машинописные страницы и две копии под копирку.

– Тут все про взрывы? – спрашивает он хрипло.

– Полагаю, да.

– Полагаете?

Комиссар кивает. Он вынимает из кармана пачку сигарет «Голд флейк» и протягивает одну арестованному:

– Бери.

Юноша не обращает внимания на сигарету – он глядит на документы, но к ним не прикасается.

– Я же признался, – говорит он.

Кампелло довольно улыбается:

– И правильно сделал, сынок. Всегда хорошо облегчить совесть.

Юноша совершенно сломлен. Он вдруг жадно бросается читать лежащие перед ним страницы, будто в этих строчках мелькнет абрис надежды. Но, не дочитав до конца, хмурит брови, прерывает чтение и смотрит на комиссара.

– Я рассказал обо всем, что сделал и что знаю, – говорит он. – Но насчет взрывов – это вранье… Никакого динамита в магазине спрятано не было.

– Ты мог его приобрести раньше, так ведь?

– Я ничего об этом не знаю.

– Как это не знаешь?

Юноша искоса смотрит на Бейтмана и Гамбаро.

– Этот динамит они подбросили, когда пришли меня арестовывать.

Кампелло поднимает брови и сурово замечает:

– То, что ты утверждаешь, очень серьезно.

– Серьезно то, что они со мной сделали.

Комиссар молчит, словно раздумывая. Потом пожимает плечами:

– Какая разница, кто его подбросил, парень?

– Очень даже большая.

Кампелло предостерегающе поднимает указательный палец:

– Так это ты взорвал пороховые склады «Рэггед стафф»?

Юноша закрывает лицо скованными руками:

– Может быть.

Кампелло показывает на документы:

– Не будем начинать все сначала, хорошо?.. Ты признался, что это был ты.

– Меня вынудили.

Бейтман и Гамбаро делают шаг вперед, но комиссар останавливает их взглядом.

– Ну вот и ладно, – отмечает он. – Ну вот и ладно, сынок. Тебя все равно повесят.

– Но это был не мой динамит.

Кампелло упирается в стол локтями. Он старается быть убедительным.

– Смотри… чей он был или где он есть – это технические детали. Имеется законное доказательство, с помощью которого правосудие приводится в действие. Ты саботажник, который действует в интересах разветвленной сети испанской Фаланги, а она, в свою очередь, работает на немцев и итальянцев… Это доказанный факт, так?

Арестованный едва заметно кивает.

– И мы тебя заарканили, – продолжает Кампелло. – Ставим точку. А в ходе дружеской беседы ты нам во всем признался, разве нет?.. Здесь финальная точка.

– Меня пытали. Меня били в живот мокрым полотенцем. Со мной делали такие вещи, которые…

– Да ладно, хватит уже. – Кампелло смотрит на своих людей, будто ищет подтверждение или, наоборот, опровержение этим словам. – Так все говорят, правда?

Бейтман и Гамбаро кивают невозмутимо, словно сторожевые псы. Комиссар указывает на арестованного и твердо заявляет, тыча пальцем в документы:

– Если ты это подпишешь, мы оставим тебя в покое. Понимаешь меня?.. Пойдешь в Мавританский замок, где в удобной камере будешь спокойно есть и спать. Сорок два часа ты не смыкал глаз, так что и ты отдохнешь, и мы отдохнем.

– А потом?

– Потом тебя быстренько осудят, и все закончится. Это очень по-британски. Если захочешь себя показать, перед оглашением приговора сможешь даже произнести коротенькую речь. Стало быть, газеты Франко будут говорить, что ты классный парень, герой.

– Но это был не мой динамит.

– Дался тебе этот динамит. Слушай, сынок… Твой или не твой, конец будет один. Но если ты не подпишешь бумаги, чтобы облегчить нам жизнь, вот эти мои друзья будут вынуждены продолжать тебя убеждать. И поверь: не стоит продлевать тяжелые времена. – Кампелло подвигает документы и достает авторучку из внутреннего кармана пиджака. – Ну давай, поставь свой росчерк и можешь закурить сигарету.

– Я не курю.

– Ладно, но расписываться-то умеешь. Ты посмотри, какая прелесть эта авторучка «Уотерман». – Кампелло вертит авторучку в руках. – Куплена в «Бинленд, Малин и компания», на Мейн-стрит, как раз неподалеку от того места, где ты работаешь или работал… С синими чернилами. Вот увидишь, как хорошо она пишет.

Юноша снова начинает читать документ и, прочитав несколько строчек, поднимает голову. Слеза скатывается у него по щеке и повисает на небритом подбородке.

– У меня есть невеста, – шепчет он печально.

Кампелло отечески кивает:

– Да, в Сан-Роке, как же, знаю… И вот еще радость для тебя: если не будешь хныкать и произнесешь на суде красивую речь, твоя невеста будет тобой гордиться. Не говоря уже о твоих родителях. Слушай, посмотри на это дело с положительной стороны. Не каждому из нас дается возможность устроить собственное прощание, как нам хочется.

Я уже начал писать эту историю, когда познакомился с младшим сыном Гарри в его доме в Марбелье. Я не был уверен, насколько он способен помочь мне распутать клубок событий, но нужно было попытаться. Множество нитей вело меня к его отцу, живых свидетелей того, что происходило в 1942–1943 годах, уже не осталось, а Альфред в то время был трехлетним ребенком и находился в Белфасте с матерью как беженец.

– Приезжайте, когда вам удобно, – сказал он мне по телефону. – Буду рад.

Мы договорились пообедать в отеле «Пуэнте-Романо», и там я его и увидел: крепкий, прекрасно сохранившийся мужчина с блестящей памятью. Он был очень похож на своего отца на той фотографии, которую я увидел позже, рядом с фотографией его матери, у него в доме. Сын начальника Гибралтарского отдела службы безопасности оказался приятным собеседником, а его испанский отличали андалузский акцент и обильная россыпь англицизмов. Уже пятнадцать лет как он вышел на пенсию, отработав в страховой компании «ГИБ», но держал себя в форме и играл в гольф. Он прочитал пару моих книг, и это облегчало мне задачу. Он пригласил меня на кофе к себе домой на юге Новой Андалузии, опрокинул двойной виски – еще один двойной он приговорил за обедом – и ответил на остальные мои вопросы, ни разу не уходя от темы. Я понял: он наслаждается воспоминаниями.

Мы сидели в удобных креслах в его гостиной с видом на залитый солнцем, но пустынный пляж: дело было в ноябре. В какой-то момент посреди разговора он встал, подошел к камину, что-то взял с полки и вернулся ко мне, с улыбкой протягивая какой-то предмет.

– Знаете, что это такое?

Я взял предмет в руки, чтобы как следует рассмотреть. Это был старый нож с широким лезвием в двадцать сантиметров длиной, обоюдоострый, с деревянным черенком, привинченным тремя болтами к рукоятке, в ножнах из черненого металла с остатками узоров.

– Догадываюсь.

– Догадываетесь правильно. У вас в руках подлинный coltello pugnale[18], находившийся на вооружении отряда «Большая Медведица». Он принадлежал одному итальянцу, принимавшему участие в атаках на Гибралтар. Итальянец этот, понятное дело, на базу не вернулся.

– Это вещь вашего отца?

– Да. В детстве я любил с ним играть, хотя отец редко мне разрешал. Это принадлежало храброму человеку, говорил он, прежде чем взять нож у меня из рук.

– А вы знаете того водолаза, у которого он был?