Судебный дознаватель фараона - Анна Трефц

— Друзья такое не пишут, — служанка фыркнула как бегемотиха, долго просидевшая под водой, а теперь вынырнувшая на поверхность. А потом добавила со значением, — И не дарят.

Гормери взял в руки указанный свиток. Подцепил пальцем тонкий красный шнурок, прочел название на печати «Сны благопристойного писца». Сглотнул, предчувствуя, что ничего благопристойного он сейчас не прочтет. Скорее наоборот. Служанка ожидаемо потемнела щеками. Они у нее в силу цвета кожи не покраснели, а почернели.

— Неужели сама тебе прочла? — искренне удивился помощник писца.

Та опустила глазки и пробормотала:

— Не только мне. Там еще кухарка была, птичница, няня и молодая госпожа.

Ну и нравы в этом доме! Гормери развернул свиток. Однако насколько праведными были сны благочестивого писца, он так и не узнал. Потому что поверх аккуратно выведенных знаков грубыми мазками чернел символ, который он запомнил очень хорошо. Тот самый, который он видел на камешке гадалки: серп месяца под солнечным диском.

Глава 6

— Что за человек такой! Ни вином не угостил, ни ночлег не предложил! Скряга и хам! — пыхтел Анхатон, раскачиваясь в носилках, — А ведь мы из самой столицы притащились искать его дорогую дочурку и спасать его не менее дорогую задницу!

Гормери топал рядом по пыльной дороге, едва поспевая за четырьмя мускулистыми носильщиками. Ему то и дело приходилось отскакивать на обочину, пропуская встречных прохожих.

— Может и предложил бы. Если бы ты не затеял эту свою ревизию.

— А как без нее! Это, между прочим, твоя обязанность — проверить, на месте ли присланные из королевской сокровищницы ценные металлы, стекло и драгоценные камни.

— Я бы проверил дня через два. Когда он нас разместил бы в своем доме, — писец вздохнул.

Вопрос с проживанием оставался открытым. Ему выдали мешочек меди и совсем немного золота, но по меркам Ахетатона этого могло хватить на жизнь в лачуге и скромное одноразовое питание, состоящее из хлеба, лука и очень дешевого пива. Возможно ли что в Уадже все подешевле?

— Да не трясись ты так, парень, — каким-то образом Анхатон дотянулся до него и похлопал по плечу своей несоразмерно огромной лапищей, — Знаю я, где нам пристроиться!

— Знаешь? — он тут же заставил себя замолчать, потому что в голосе было столько надежды, что стало стыдно, а потому он сдвинул брови и отчеканил, — С чего ты взял, что я трясусь?

— Да у тебя на лице все написано, — хохотнул вредный карлик, — Впервые так далеко от дома! О, а теперь ты покраснел от досады! И как тебя в кебнет-то такого нервного приняли?

— Там не по лицу судят, а по делам.

— Ну да, ну да. Эй, парни, тащите меня в «Веселую лилию» — крикнул носильщикам Анхатон и скрылся за занавесями своих носилок.

— Что за название такое? Это гостевой дом?

— Это мой дом. Поэтому я и назвал его так, как мне нравится, — раздалось из-за занавесок. Карлик зевал.

— А у тебя есть тут дом⁈ — Гормери не знал, что его больше удивило, название поместья или то, что оно есть у человека, который живет в царском дворце.

— Я родился в этом городе, — вяло сообщил ему Анхатон, — Конечно у меня тут есть поместье. И угодья. Или, по-твоему, я должен был подарить все это староверам?

Гормери оглянулся, а потом спросил:

— Слушай, а где твоя свита? Как-то непривычно тихо без них.

Не то, чтобы он сильно переживал, передвигаясь по тесной и оживленной улочке без музыкального сопровождения. Но было странно, что надоедливые артисты еще на набережной словно растворились в толпе. А ведь он за оставшуюся ночь и полдня пути по реке так и не нашел ту гадалку, которая ввела его в транс.

— Не спрыгнула же она за борт! — возмущался он Анхатону.

А тот лишь посмеивался:

— Ну, почему же! От твоего свирепого взгляда даже крокодил улепетывал. Чего же ждать от слабой женщины?

Когда ладья капитана Ипу причалила к берегу Уаджа, Гормери пообещал себе выкинуть из сердца и гадалку, и камешек, и предсказание. Но вот не получилось. Знак, очевидно, преследовал его. Никто из домочадцев так и не смог внятно объяснить кто и почему нарисовал загадочный символ поверх непристойных фантазий ухажера Неферет. Как никто не знал и имени этого парня. Хепу так чуть ли не под потолок взвился, когда Гормери заикнулся о молодом человеке. Стало понятно, что он готов рассмотреть любую версию пропажи дочери, вплоть до той, в которой ее съел крокодил, но парней брать в расчёт не желает. Хоть в начале сам выдвигал предположение, что дочка бегает на свидания вместо работы в храме. Но оказывается одно дело рассматривать как возможный вариант и совсем другое найти доказательство своим подозрениям. Допрошенные с пристрастием дамы, проживающие в доме, ничего путного к рассказу темнокожей служанки не добавили. Неферет действительно зачитывала непристойные откровения со свитка, но при этом смеялась и говорила, что купила его в лавке. С чего бы она стала откровенничать с толстухой, не понятно. Может та и выдумала все. Надо бы еще раз проверить ее, чтобы не бегать за тенью несуществующего воздыхателя.

— Так где твои люди? — повторил вопрос Гормери, потому что обстоятельства снова толкали его на поиски гадалки.

Начавшийся было храп прервался на взлете и меж занавесок показалась недовольная физиономия карлика:

— Сдались тебе эти бездельники! Они же артисты! Раскинут шатры на окраине города. Или вон хоть в храме за забором.

— А их пустят?

— Кто же их выгонит? Теперь храмы никто не охраняет. Даже двери в воротах запирать некому.

Тут носилки неожиданно остановились перед воротами расписанными разноцветными лилиями. Очень красиво, хотя и против правил, потому что ни красных, ни желтых, ни тем более зеленых лилий в природе не встречается. Но Гормери уже успел уяснить, что Анхатон живет скорее вопреки, чем согласно правилам.

Один из передних носильщиков постучал кулаком, размером с голову среднего пса так, что двери задрожали, а со стен забора посыпалась штукатурка. Повторения не потребовалось. Их тут же впустили, даже не спросив, кто такие и зачем явились. Хотя, может быть, и носилки, и носильщиков тут хорошо знали. Дом был самым обыкновенным, двухэтажным, средних размеров. А после изысканного поместья ювелира казался каким-то несуразным. Гормери вспомнил свой дом и устыдился. Его семья ютилась