Росстань - Гурулев Альберт Семенович

— Пойдем к нам. Теплой водой умоешься, — позвала Устя. Но Федька отказался.

— Ничего, и так сойдет. А ты про этот шум Северьке не говори. Изведется.

— Если кто пристанет — тебе лучше скажу.

— Во-во, — обрадовался Федька. — Я их быстро отважу.

Иван Алексеевич — все-таки, видно, он учителем был — понял, что не может Федька рассказать про драку.

Федька про себя буркнул, облегчил душу: только-то догадался, короста хромая.

О причинах драки Федька так и не рассказал, но за короткую беседу успел взопреть. Иван Алексеевич вроде и не ругает, а нелегко его слушать.

— Ладно, — сказал Федька на прощание, — я понял. Драться зазря не буду. Только, вот те крест, не зазря я вчера подрался.

— Не подрался, а избил.

— Ну, уж и избил, — Федька снова почувствовал, как непрошеная ухмылка растягивает лицо.

Чуть не каждый день в лесной отряд прибегали новые люди. В землянках становилось тесно и шумно. По приказу командира партизаны перековали коней, ремонтировали седла, точили шашки. Из глубины леса охотничьи наряды привозили туши медведей, коз, сохатых. Распоясавшим кушаки при виде мяса пришлось снова подтягиваться. Мясо на кухню поступало сытной, но все же нормой. Остальное — переваривали в больших котлах, складывали про запас.

По всему чувствовалось — быть переменам.

Вскоре друзьям удалось участвовать в деле. Дело небольшое, но все же дело. Сотня Николая Крюкова отбила семеновский обоз. Партизанам повезло: запаслись хлебом, патронами. У одного из возниц отобрал Федька банчок спирта и спрятал в своих переметных сумах.

А в конце зимы, когда прибыли гонцы от главных партизанских войск, отряд Осипа Смолина вышел из леса. В два дня заняли несколько сел. Под свист и стрельбу врывались на широкие улицы, рубили семеновские гарнизоны. Можно бы гнать беляков и дальше, но командиры не рискнули далеко уходить от леса. Да и коней надо было поддержать: подотощали кони в тайге.

Через неделю семеновцы подтянули войска. Начались бои. Партизаны оставляли захваченные села, а через день-другой возвращались, лихо выбивая белых.

Но где-то совсем близко гудели большие бои. Подходили партизанские соединения, и подходила Красная Армия.

Шел последний год Гражданской войны в Забайкалье.

V

Весной, по теплу, опустели заимки. Скот угнали в поселок. Нечего больше делать на заимках. Да и в поселке сейчас работа не ахти какая. Кто хлеб сеял — уже отсеялся. Многие же посеяли столько, что пока будут молотить — съедят.

До покоса далеко. Мужики днями сидели на завалинках, дымили самосадом.

В поселке стали появляться чужие люди. Приезжали семьями, со скотом; останавливались табором на лугу, у самого берега грязной и топкой речушки, впадающей в Аргунь.

— За границу подались, — судачили на завалинках. — Что только делается на белом свете.

Вся громадная луговина пестрела палатками, телегами, яркими бабьими сарафанами. Прибывали все новые и новые обозы, зажигали дымные кизячные костры, останавливались в последней надежде: авось Бог даст, разобьют, порубают большевиков, и можно будет повернуть коней обратно к просторным крестовым домам, к уверенной стародавней жизни. Дальше-то все равно ехать некуда. Дальше чужая земля, Китай.

Мужики заходили в поселок. Большинство прохаживались по улицам в начищенных до блеска сапогах, в распущенных рубахах. Расчесанные бороды окладисто лежали на груди. Справный народ.

Но ходили и в ичигах, в жирно смазанных дегтем ичигах.

Бабы в поселке появлялись редко. Не до того. Подоткнув подолы юбок, бегали по теплому полю за удивленными ярким миром телятами, доили коров, плакали у дымных костров.

У всех было свое дело. Ребятишки безвылазно хлюпались в зарастающей зеленой ряской речке, сучили из белого конского волоса лесы, ловили карасей, во множестве здесь водившихся. Из Караульного приходили сверстники, с любопытством разглядывали приезжих. Но не дрались: дома строго запретили задирать чужих. А признакомившись, вместе сидели у костра, слушали страшные сказки, после которых хотелось непременно оглянуться, не стоит ли непонятное и темное за спиной.

Старухи молились. Вздыхали, крестились на восток, проклинали антихристов, носящих каиново клеймо, в злобе своей поднявших руку на царя. Ворожили на картах, разбрасывали бобы, радовались снам, которые сулили погибель сатанинскому воинству, дальнюю дорогу домой. И снова молились.

Беженцы прибывали. Зашевелились, заговорили о китайской стороне и в Караульном. Богомяков пригнал с дальних пастбищ, поближе к поселку, двухтысячную отару овец, косяк породистых кобылиц. Глядя на него, стали чинить телеги и другие мужики.

Около леса партизаны перекрыли почти все дороги. А по теплу придвинулись и к большим степным поселкам. На голых увалах нет-нет, да и маячили партизанские разъезды.

Последнюю дневку партизанская разведка провела уже совсем близко от Караульного, за Казачьим хребтом. Николай Крюков, ехавший за старшего, отобрал в поход в основном посельщиков.

— Места там нам всем родные. Каждую кочку знаем, — объяснял он свой выбор командиру Осипу Смолину.

— Ладно, — махнул рукой Смолин. — Понятно. Только я тебе все равно маршрут дам. Задача тебе ясна: посмотреть что к чему. Наденете казачью форму. Погоны там… У родных не ночевать. Какая-нибудь сволочь подсмотрит, родных своих больше не увидите. Белые сейчас злые.

— Согласны, — хмуро кивнул Николай. — Жалко, конечно…

— Это приказ, — напомнил Осип Яковлевич.

Николай построжал лицом.

— Сам этого не сделаю и другим не разрешу, — из-за спины показал кулак своим.

Федька расплылся в улыбке, подмигнул дружкам. Про Смолина не зря говорили, что он затылком может видеть.

— А ты, — повернулся он к Федьке, — если будешь лихачить и полезешь, куда тебя не просят, из разведки вылетишь. В кашевары пойдешь. Николай доложит.

Федька рассматривал пыльные сапоги на своих кривых ногах, поигрывал нагайкой. Командир ушел.

— Ты, паря Кольча, вот что, — сказал Федька, — если наговоришь Смолину на меня, ей-богу, морду тебе расквашу. Знай.

— Так я сейчас пойду к Осипу Яковлевичу и скажу…

— Что скажешь? — округлил Федька глаза.

— А, дескать, мне этого антихриста в отряд не надо. Тогда как?

— Не антихриста, а анархиста, — поправил Лучка, пробуя, как вынимается шашка из ножен. — С ябедой пойдешь?

— Можно и сходить.

— Ну, пошутил я, — криво ухмыльнулся Федька. — Могу же пошутить.

Выехали с наступлением темноты. Ехали осторожно, молча и, казалось, каждый ушел в свои думы. Даже Федька молчал. Ночь была спокойной, и высланные в дозор Филя Зарубин, полгода назад прибежавший в отряд, и Петр Фролов не давали о себе знать.

Ехали всю короткую ночь, спешили пройти как можно больше, а утром стали подыскивать овраг для дневки.

Никита Шмелев, мужик из Тальникового, скрипнул седлом, повернулся к Николаю, указал в сторону двухголовой сопки.

— Вот там, паря Николай, места шибко хорошие. И ключик раньше бывал. Отдохнем по-доброму.

— Врасплох нас не застанут? — Николай привстал на стременах.

— Не-е-е. За пять верст вершего видно. Чуть чего — и в сопки уйти можно.

Овраг и верно оказался хорош. Только без ключика. Но нашли большую яму, наполненную водой. В луже густо плавали синекрылые бабочки, отливающие зеленью и синью букашки. Лошади неохотно пили теплую воду, цедили ее сквозь зубы.

Николай выставил наблюдение. Люди расседлали лошадей и завалились спать.

Солнце поднималось все выше и выше, накаляло степь. Северька, вылезший на край оврага, лениво посматривал на сопки, кусал сизую длинную травинку. На мгновение ему показалось, что низкорослый кустик, росший саженях в сорока, дрогнул: «Чего бы это он?» — забеспокоился парень. Северька спрятался за кромку оврага, тронул губами ухо напарника. Потом, припадая по-кошачьи, уполз в траву. Уже близ куста он приподнялся на колени, вскинул к плечу винтовку.