Лёвушка и чудо - Андрей Балдин

Нет, не страшно, смешно.

Подошли к дому Толстого: белый угол его был подсвечен прожектором.

Черная, с острым краем тень, расширяясь кверху, ложилась наискосок по стене дома. Все же нужно появиться охране, подумал я, — и тотчас из ворот вышел охранник. Теперь нас должны были задержать, арестовать, и охранник, наверное, тоже так подумал, но Василий опередил его.

— Володя, ты? — громко спросил он.

Это был тонкий ход. Будто бы мы пришли в гости к Владимиру Ильичу Толстому, директору музея. Они хорошо знакомы с Василием, отчего бы писателю Голованову не зайти в гости к директору музея Толстому? В двенадцать часов ночи. И охранник не удивился. Он знал, что в Ясную Поляну во множестве приехали писатели, они празднуют толстовский юбилей, так что два литератора запросто могли забрести сюда ночной порой.

Он подошел к нам, стараясь в темноте разглядеть лица.

Василий продолжил:

— Что-то мы заблудились в темноте. Не подскажешь, как пройти на могилу Толстого?

И вновь, несмотря на дикость и неуместность такого вопроса, охранник не удивился.

— Вон туда, — сказал он и махнул рукой. — Держитесь дорожки, а то заблудитесь.

Хороший парень. Мы поблагодарили его и отправились дальше. Прошли через пустоту исчезнувшего дома; проплыли мимо черные ноги лип, словно прошагали гигантские страусы — над нами зашумело их кружевное оперение. Далее направо — аллея, на которой хоть что-то было видно: над ней светили звезды. Где-то здесь указатель и поворот налево. Повернули на ощупь. Окунулись в темноту как в черную теплую воду.

Над головой сомкнулись ветви, погасли звезды, последние частицы света растворились в темноте. Спустя еще немного времени уже не над, а под нами незаметно просветлело, точно поднялось от черной земли мутно-серое облако, узкое, протяженное вдаль, — дорожка. Невесомо шагая, мы двинулись по облаку-дорожке. Оно двигалось вместе с нами, почти не поворачивая: прямо и прямо. Василий завел разговор о диких кабанах, которые будто бы из окрестных лесов частенько сюда забегали. Но меня не испугали кабаны, как перед тем злые собаки. Тогда он перешел на истории про снежного человека. И человек этот не был страшен. Нет, все это выдуманные опасности. Я не чувствовал угрозы.

Я того и ждал: ночью здесь не так страшно, не так студено сердцу, как днем.

Наконец облако под ногами расширилось, уплотнилось, чуть просветлело, вокруг нарисовались ровные вертикальные линии — стволы деревьев. За ними, как я запомнил еще днем, находится могила Толстого. За могилой — овраг, «канавка» уходящего времени. В темноте ничего этого не было видно. Я прошел мимо деревьев, различил перед собой черный прямоугольник толстовской могилы.

В головах ее, на корточках, свернувшись так, что спина его согнулась колесом, сидел старик.

Я почувствовал, как волосы на затылке и темечке встали дыбом.

Занятное ощущение, когда волосы на голове встают дыбом. Немного щекотно. Руки и ноги делаются точно из студня.

Спустя мгновение Василий щелкнул зажигалкой и осветил инфернальную сцену. В головах могилы стояла большая корзина с цветами с большой круглой ручкой. Эту композицию я принял в темноте за сидящего на корточках старика.

…Детский опыт удался: покров времени, застилающий усадьбу, мемориальное, тщательно выглаженное одеяло, невидимо закрывающее от нас начинку Ясной, в этом самом закрытом углу усадьбы немного приподнялось. Протекла живая темнота, время двинулось, могила встала на место.

Нет в ней мальчика, все это дневные, от ума, видения, смущающие дух.

Дальше мы бродили по ночной усадьбе примерно час, рассуждая о том, о сем. Попытались посидеть на любимой скамейке Толстого. Она стоит на восточном краю леса, за которым расстилается нам знакомое поле, потом ручей, потом дом отдыха, тут все понятно. Карта Лёвушкина имения прояснилась.

Посидеть на скамейке не удалось. Во-первых, сиденье собрано из тонких березовых стволов, на которых хоть и обрублены ветви, но все же со всех сторон остаются торчать твердые шишки сучков. На таком долго не просидишь. Во-вторых, она стоит лицом в лес; поле и самое пространство остаются за спиной. Сидеть на темной опушке лицом в лес, уткнувшись лицом в частые еловые стволы, довольно странно. Тем более ночью. Мы поднялись, отвернулись от мрачного леса, вышли на край поля. Широко и покато оно спускалось в долину, в море белого как молоко тумана. Две небольшие рощи посреди поля выплывали округлыми кудрявыми островами. Луна проливала свет, яркий и одновременно зыбкий, подвижный. Небо отворялось необычайно высоко, черно и звездно. Было холодно и свежо.

— Как тебя угораздило заняться этими черчеными опытами? — спросил Василий.

Как я начал чертить Толстого? Тут не уложиться в два слова.

Как мог, я рассказал ему о своем открытии романа-в-одну-секунду. Некоторое время он молча переваривал мое геометрическое сообщение, задрав лицо к звездному небу, являя собой вид статуи. Статуя улыбалась. Роман про одну секунду — это ничего.

Я также молчал, озирая черно-белые, бескрайние подвижно-серебристые окрестности.

Было около часу ночи. Дальше произошло то, что трудно описать словами. До этого момента шла некая игра, ночные виды не были страшны (исключая старика у могилы). Нам как будто не хватало какой-то жути, мы все шутили. Даже этот старик на корточках обернулся цветочной корзиной, шуткой.

Оглядываясь на краю залитого туманом поля, я увидел, как слева от нас, с северной стороны усадьбы, куда я забрел пару дней назад и поехал вниз по глине как на лыжах, — оттуда, снизу, из-за холма начинает подниматься большое темное облако. Сначала я не обратил на него внимания: все вокруг было игрой темноты и лунного света, пространство плыло, качалось и шло туманными пятнами. Вот еще одно пятно, ничего особенного.

Но это пятно не плыло и не качалось, оно медленно и уверенно росло, постепенно поглощая вокруг себя свет. Через некоторое время пятно встало уже в четверть неба: неразличимая гора, скопление мглы, разливающееся все шире и шире.

Я уже не слушал Василия, только смотрел на эту мглистую гору, с ужасом соображая, как быстро она растет. Некоторое время я пытался понять, какого она цвета, с тем чтобы хоть как-то определить, что это такое. Куда, какого цвета? В ней не было цвета, разве что в центре мгла отливала чем-то бурым. Это не был туман — вот туман, перед нами, белейшее облако, разливавшееся от наших ног в сторону востока. С севера же к нам подступал не туман, а неизвестно что, какая-то страшная яма, только поставленная набок, открытая к нам пустой пастью. Еще немного спустя я понял, что у этой ямы не только цвета нет, в ней нет также верха и низа, нет никакого направления. Яма уничтожала направления, поедала пространство, внутри нее не оставалось ничего, как будто область смерти вдруг стала видима и придвинулась к нам вплотную.

Не так: она постоянно подвигалась к нам. Березы по краю поля по очереди исчезали в этой мертвой яме.

Я стоял в оцепенении и думал только о том, что случится, когда край этой бурой темноты подойдет и проглотит нас.

Все так и было; я не могу передать вполне странность этого состояния. Страх, настоящий страх обнял меня. Это было то, что я искал, чего следовало бояться (Лёвушкиной, чудесной) ночью.

— Пошли отсюда, — сказал я Василию, — пошли как можно скорее.

Но он не обращал на меня внимания, все продолжал рассуждать на тему толстовских чертежей и композиций. Ему понравился этот разговор. Я схватил его за рукав и потащил прочь, стараясь не оглядываться на стену темноты, которая накатывала нам на пятки.

Только добравшись до шоссе, до твердого асфальта, я немного успокоился. Как будто эта темная яма вместо пространства не могла распространиться далее леса за оградой толстовской усадьбы.

Так и случилось. Страшная гора остановилась в своем росте на опушке леса.

Мы отправились к месту ночлега. Разговор о Толстом и его чертежах более не клеился.

На повороте я оглянулся: странная гора так и осталась стоять на холме, покачиваясь, клубясь, доставая верхушкой до луны.

Наверное, это был туман, только иначе, под другим углом освещенный. Ведущий себя по-своему, в своем пространстве бродящий. Другой вопрос: что такое это его особое пространство, почему оно так очерчивает Ясную — точно по контуру, по краю леса и оврага. Тут много загадок. Но это загадки для натуралиста, положительного исследователя поведения воды.

Такие здравые мысли начали являться ко мне постепенно, по мере удаления от усадьбы.

Там-то мне было не до здравых мыслей: с перепугу я подумал, что разбудил Лёвушку, что страшный этот туман и был Лёвушка. Наверное, после всех этих копаний и исканий он мог рассердиться и погнать непрошеных гостей прочь из своего заветного царства.