Могила тамплиера - Андрей Воронин

Глеб Сиверов читал мысли майора Стрешнева с такой легкостью, словно те одна за другой проплывали по его лбу бегущей строкой. Собственно, мысли эти он внушил майору сам, сделав предложение, от которого тот не мог отказаться. Теперь можно было переходить непосредственно к делу, чем они и занялись.

С ходом расследования Василий Иванович ознакомил Глеба на словах, предварив свою краткую лекцию ворчливым предупреждением: "Хвастаться-то, прямо скажем, нечем". Все попытки раскрыть преступление по горячим следам ничего не дали, хотя работа была проделана немалая. Все жители города и близлежащих деревень, имевшие в прошлом судимости за кражи и грабежи, были с пристрастием допрошены. Та же участь постигла всех до единого известных милиции скупщиков краденого, а также содержателей притонов и подпольных публичных домов. Стукачи вкалывали как проклятые – и все без толку. Все коллекционеры, вплоть до филателистов и собирателей этикеток со спичечных коробков, а также все лица, имеющие хоть какое-то, пусть самое отдаленное, отношение к торговле антиквариатом, были поставлены в известность о случившемся и предупреждены о том, что малейшая попытка с их стороны взять энклапион в руки, не поставив в известность родную милицию, кончится весьма печально; по словам майора, все они выразили полную готовность сотрудничать в этом деле с органами и обещали сразу же звонить, как только им хоть что-нибудь станет известно. До сих пор, однако, никто не позвонил, если не считать звонков явных сумасшедших, которые то признавались в похищении энклапиона, то валили это похищение на соседа-алкоголика, то информировали милицию о том, что в течение нескольких ночей подряд наблюдали над школой, где расквартированы археологи, странные, упорядоченно перемещавшиеся огни – по всей видимости, бортовые огни НЛО. Даже время совершения кражи удалось установить лишь с точностью до двух суток – если при такой погрешности вообще уместно говорить о точности. Майор Стрешнев не сказал прямо, что следствие зашло в глухой тупик, но это было ясно без слов.

Несомненно, именно этим обстоятельством объяснялась покладистость майора, который разрешил Глебу не только ознакомиться с материалами следствия, но и позволил сделать ксерокопии некоторых документов и фотографий подозреваемых. За то недолгое время, что велось расследование, подчиненные Стрешнева исписали немало бумаги; Глеб чувствовал, что прочесть все это ему придется, и, быть может, не один раз, но сейчас заниматься этим не хотелось. Поэтому, воспользовавшись милицейским ксероксом и вдоволь наслушавшись обслуживавшего данный агрегат сержанта, недовольного непредвиденным расходом бумаги, Глеб с нескрываемым облегчением покинул здание райотдела.

Летний вечер окутал его мягким теплом. Прозрачные сумерки пахли сухой пылью и скошенной травой. Запах разогретого асфальта был куда менее густым, чем в Москве. Открыв дверцу машины, Глеб бросил на заднее сиденье набитую ксерокопиями папку и сел за руль. С минуту он колебался, не зная, куда направиться, а потом решил, что гостиница от него не убежит. А если что, можно переночевать у археологов – слава богу, к походному быту ему не привыкать.

Школа была старая – небольшая, трехэтажная, с высоким треугольным фронтоном, с покрытыми растрескавшейся штукатуркой стенами и обнесенным штакетником аккуратным палисадником, где торчал облупившийся до неузнаваемости бюст пионера-героя, имя которого, наверное, когда-то носило данное учебное заведение. Глядевший на улицу парадный вход с широким крыльцом и навесом, опиравшимся на массивные кирпичные колонны, оказался запертым наглухо. В двух окнах на втором этаже горел свет; Глеб постучал, но ему никто не открыл. "Это как раз тот случай, когда конюшню запирают после того, как оттуда увели лошадь", – подумал Сиверов.

Он спустился с крыльца и по узкой бетонной отмостке обогнул школу, очутившись на заднем дворе. Голая асфальтированная площадка, с трех сторон ограниченная крыльями школьного здания, была на манер армейского плаца расчерчена белыми квадратами для занятий строевой подготовкой. В правом крыле располагался спортзал, первый этаж левого крыла занимала столовая. Чуть поодаль виднелось приземистое одноэтажное строение, совмещавшее функции склада и мастерских. На плацу, приткнувшись к стене спортзала, стоял потрепанный "уазик" с брезентовым верхом – надо полагать, экспедиционный. На крутых ступеньках заднего крыльца сидели какие-то люди. Там вспыхивали красные огоньки сигарет и слышался негромкий разговор. Где-то на утонувшем в синих сумерках школьном стадионе неуверенно тренькала гитара. "Губы окаянныя, думы потаенныя", – старательно выводил в тишине бархатистых летних сумерек жалобный юношеский тенор, – бестолковая любовь, головка забубенная..." В общем и целом атмосфера этих посиделок показалась Глебу грустноватой, и он подумал, что в вечера, предшествовавшие похищению энклапиона, тут наверняка было гораздо веселее.

Никем не замеченный, а может быть, просто не удостоенный внимания, он приблизился к крыльцу и громко поздоровался, разрушив печальное очарование летнего вечера. Ему ответили – вяло, вразнобой и, кажется, не все. Теперь, подойдя почти вплотную, Глеб видел, что на ступеньках сидят четверо – три парня и девушка. Один выглядел постарше и покрепче и щеголял окладистой русой бородой, которая делала его похожим на былинного богатыря в начале карьеры.

– Мне нужно видеть начальника экспедиции, – беря быка за рога, деловито сообщил Глеб.

– А зачем вам? – лениво поинтересовался бородач.

Вопрос был законный и вполне ожидаемый, но тон, которым его задали, Сиверову не понравился. Захотелось нагрубить, но он сдержался и вместо этого лаконично ответил:

– Поговорить.

– О чем? – все тем же холодновато-ленивым тоном, прозрачно намекавшим на возможность перехода от словесных прений к рукоприкладству, осведомился бородач.

– Не уверен, что вам так уж необходимо это знать, – любезно проинформировал его Сиверов. – Вы, собственно, кто такой? – поинтересовался он уже другим, начальственным тоном.

– А вы?

Бородач был крепкий орешек, начальственный тон на него не действовал. Восемь из десяти россиян, относящих себя к интеллигенции, уловив в голосе чужака железные командные нотки, немедленно представились бы по всей форме и, не задавая более никаких вопросов, кинулись бы провожать его к начальнику экспедиции. Что испокон веков подводит российскую интеллигенцию, так это догадливость: интеллигенция вечно догадывается, что, раз человек ведет себя как большой начальник, значит, он имеет на это право. Бородач же был слеплен из другого теста и явно не собирался позволять первому встречному собой командовать. Оценив по достоинству это похвальное, хотя и несколько неудобное при сложившихся обстоятельствах качество собеседника, Глеб молча вынул из кармана удостоверение, развернул и в таком виде поднес к самому лицу бородача.

– Посветите, – нимало не смущенный красноречивым видом коленкоровых, с тисненным золотом двуглавым орлом корочек, спокойно произнес бородач, – не видно же ни черта!

Один из практикантов, деливших с ним ступеньки, чиркнул зажигалкой. При пляшущем, неверном свете газового огонька бородач внимательно изучил предъявленный ему документ и попытался сличить фотографию с оригиналом, но в темноте он видел явно хуже, чем Глеб, так что ему оставалось только кивнуть.

– Хорошо, – сказал он. – Не могу, как полагается, сказать, что мне очень приятно, но... ладно. Начальника экспедиции сейчас нет, он в больнице. Ваши коллеги вконец его укатали своими расспросами... Вернее, допросами. Вот он и слег от огорчения. Сердце не выдержало.

– Его допрашивали?

– Ну, а то как же! – с горечью воскликнул бородач. Он наконец встал со ступеньки, оказавшись на полголовы выше Глеба и чуть ли не вдвое шире в плечах. Полосатая тельняшка с закатанными до локтей рукавами едва не лопалась на его могучем торсе. В правой руке он держал свернутую джинсовую куртку, а в левой сигарету, из чего следовало, что пожимать Глебу руку в знак отсутствия дурных намерений он не собирается. – Ясно, допрашивали! Да так, будто всерьез подозревали, что он энклапион у себя же умыкнул и налево продал... стоматологу здешнему на коронки, блин!

– Жаль, – искренне огорчился Сиверов. – Напрасно он так разволновался, это же часть стандартной милицейской процедуры – первым делом попытаться заставить! пострадавшего признать, что он никакой не пострадавший, а обычный мошенник. А вдруг получится?

– Да уж, – неопределенно откликнулся бородач. Похоже, Глебу так и не удалось расположить его к себе. – Что ж, валяйте, я в вашем распоряжении.

– Вы?

– А больше некому. Я заместитель начальника, Быков Геннадий Олегович...

– А! – оживленно воскликнул Глеб. – Да вы же знаменитость! Я о вас читал!