Жестокие всходы - Тимофей Николайцев

крыльями. Их обоих подхватили за бока, оторвали от земли и, держа на весу, принялись оттаскивать друг от друга, пальцами размыкая клювы.

— Отпусти… — вяло попросил Курц. — Чего ты?

Луций обнаружил, что всё ещё сжимает его плечо, и убрал руку. Почему-то остро захотелось её вытереть, но он сдержался.

— Пошли отсюда… — сказал ему Курц почти жалобно. — Пошли, а…

И, едва договорив, он повернулся и медленно затрусил прочь, даже не оглянувшись на Луция…, а тот, против воли дёргается следом за ним.

Но сделать успевает лишь шаг… или два, может…

Снова наплывает ниоткуда мгновенная маетная дурнота, всё склеивается вокруг, перестаёт двигаться: он будто стоит на дне глубокой вмятины, и мостовая гнётся по её краям — булыжник впрессован в них и пучки жёсткой травы горизонтально торчат сквозь булыжник. Выше уровня глаз края вмятины округляются гребнем, из-за которого спутанной ботвой торчат чужие заборы. В ужасе Луций бросается на один из склонов, взлетает по нему, цепляясь пальцами за гребень, но… он опять на самом дне, и небо пучится над ним, словно криво выдутое стекло. Одни заборы приблизились, другие отдалились, но оставались по-прежнему наверху — за гребнем…

Тогда Луций, до смерти перепугавшись, прибегает к единственному ему известному, в общем‑то бесполезному ритуалу — наскоро сооружает пальцами пятиугольную фигуру и дует сквозь неё, и смотрит сквозь неё на свихнувшийся мир…

Всё единым порывом вернулось по своим местам — будто дурные балаганные занавески перед лицом распахнули…

Он стоял в трех шагах от галдящей группы стариков, плывущий в воздухе пух щекотал шею…, но шевельнуться Луций не мог, потому что на его плече лежала чья-то рука… на этот раз — тяжёлая, как бревно, и сухая.

Он скосил глаза и посмотрел на эту руку — коричневая сухая кожа с редкими, но обширными и бесформенными блёклыми пятнами. Сухие арыки вен, по которым давно уже бежит не горячая кровь, а одно воспоминание. Пальцы, скрюченные как птичьи когти, тонкие, но видимо, очень сильные — крепкие суставы казались узлами, туго навязанными на бечёвке. Хозяин этих пальцев собрал их в щепоть и совсем без видимых усилий куда-то потянул его за плечо, но Луция развернуло так резко, будто он запутался ногой в вожжах, а лошадь понесла…

Старик, стоящий в трех шагах, но глядящий на него в упор, был высок, и наклонить головы даже не подумал — жёсткая стоячая бородёнка занавешивала его лицо, оставляя взгляду Луция лишь отполированную переносицу и тёмные внимательные глаза.

— Куда спешишь, бача… — вроде бы и вопросом, но как-то утвердительно произнёс старик, и кожа под его глазами пергаментно сморщилась.

Луций буркнул что-то в ответ и сам не понимая смысла — это губы сами собой изогнулись и беззвучно что-то произнесли. Что-то очень короткое…, но внимательные глаза старого саровата понимающе дрогнули, и он долго ещё кивал головой, о чём-то своём раздумывая. Борода топорщилась, негнущийся её волос ёрзал об отвороты халата — туда-сюда. Луций смотрел заворожено.

— Спешишь! — пригвоздил его старик, додумав что-то своё до самого конца.

— А кто скорей уйти спешит? — старик не говорил, а раскачивался над ним, будто сухое дерево — шурша ветвями. — Тот, в чьём чреве грех зашит?!

Он медленно, как дерево, клонимое непомерной тяжестью снега, навис над Луцием.

И под взглядом его тот затрепетал.

Нет, не так…

Сам он так и остался стоять, поражённый будто столбнячной оторопью и неподвижный, но кто-то внутри него, кто-то маленький и жалкий — беспомощно задёргался и захныкал. Губы снова задвигались сами собой, и сами собой рассказали бы старику всё-всё, от самых материнских кровей, если б Луций каким-то немыслимым усилием не прикрыл бы их ладонями, пальцы которых по-прежнему оставались пятисторонне переплетены…

Сороват смотрел, хмурясь… и наросты бровей, как живые, попеременно наползали один на другой. Чуть шевелилась, скрипя, ноздревая кожа на лбу — было похоже, что это личинки-короеды копошились под ней.

Наваждение опять отпустило — Луций вынырнул откуда-то из душной глубины и жадно хватанул воздуха.

Старикан так и стоял рядом — высокий, но худой, как жердина, и вроде совершенно не опасный на вид. И Луций, зло оскалившись под ладонями, начал даже прикидывать — как бы половчее двинуть ему в брюхо, да смыться. От старика воняло лежалым тряпьем и пылью. Поясной кушак, заменяющий соровату дорожный кошель, и вправду был битком набит, и оттого защищал его внутренности — так, что и хорошим ножом за один раз не пропороть…

— Не бойся сказать, бача, — снисходительно уговаривал его старик. — Не брал чужого — так и не бойся. А не брал ли?

— Ты чего, дед? — привычно огрызнулся Луций, однако внутренне холодея. — Чего мне тебя бояться?

— Испугаешься, — насмешливо заверил старик. — Как захочу — испугаешься… — прошелестел он, опять вдруг становясь похожим на дерево, корявое и сухое. — Испугаешься, бача… побежит в песок моча…

Мостовая под ногами Луция вдруг пошла трещинами — словно цыпленок лупился сквозь тонкую скорлупку — они расширились было, и тут же сомкнулись снова… Но за то мгновение, что они зияли, Луций и впрямь успел перепугаться до брюшной рези — с огромной, непредставимой высоты, что обрывалась прямо под носками его башмаков, он смотрел на чёрное рыло города.

Это был его родной город, да Луций ведь и не бывал ни в каких иных, так что, чего тут гадать — вон Ремесленный Квартал, вон Купеческий… вон между ними покинутые цеха, опоясанные бывшей Чугунной дорогой. Но до города, до первых его панцирных крыш — были многие сутки падения. Однако даже с этой чудовищной высоты различимы были блестящие кольчатые петли, копошащиеся под городом. То извивались в складках земляных морщин огромные скользкие черви, время от времени поднимая слепые головы к самым фундаментам городских домов…

Луций заорал и рванулся… к ужасу своему узрев, что приклеился… что скорлупка мостовой, прилипшая к его подошвам, тянется следом за ним, расшатывая всё треснутое и надламывая то немногое, что оставалось ещё целым…

Он не понимал уже, взывает ли к Глине ещё раз, или просто ломает руки от ужаса…, но кошмар снова выпустил его — с вязким чмоком, как будто лопатой расковыривали самую липкую из луж…

Луций не удержался на ногах и плюхнулся на задницу — прямо в серую городскую пыль.

Оглушительно и отрывисто, прямо над ухом гоготали гуси — закончив драку, но всё никак не желая угомониться. Перья и пух уже не летали, но совсем неподалеку ветер лениво ворочал по земле свалявшийся пуховой колтун.

Старик стоял в четырёх шагах, но Луций, в панике оттолкнувший