Знахарь - Тадеуш Доленга-Мостович

— Спасай, брат, — обратился к нему один из староверов. — Соседа нашего деревом придавило. Четверо малых детей сиротами останутся, потому что мать в прошлом году похоронили.

Вышел и Прокоп, а они к нему, чтобы слово замолвил.

— Твоего сына вылечил, так пусть и Федорчука спасает.

— Не мое это дело, добрые люди, — ответил Прокоп серьезно, — ни запретить, ни приказать я не могу. Это он сам решает.

Тем временем Антоний отряхнул руки от муки и стал на колени возле саней.

— Везите его осторожно, — сказал он минуту спустя. — и несите за мной.

После выздоровления Василя Антоний остался жить в пристройке. Там было ему удобней, да и все равно она стояла пустой. Туда и занесли Федорчука.

До вечера Антоний занимался им, а когда стемнело, вошел в избу, где его ждали мужики из Нескупой.

— Слава Богу, — сказал он, — ваш сосед крепкий мужчина, позвоночник остался целым. У него сломано только шесть ребер и ключица. Отвезите его домой, и пусть лежит, пока кровью плевать не перестанет. Как только кашлять захочет, пусть глотает лед. Ничего горячего ему не давайте. Левой рукой пусть не двигает. Заживет. Через дней десять пусть кто-нибудь за мной приедет, тогда я посмотрю его сам.

— А не помрет?

— Я не пророк, — пожал плечами Антоний, — но, думаю, если все сделаете так, как я сказал, то выживет.

Мужики забрали Федорчука и уехали. Не прошло, однако, и десяти дней, как из той же Нескупой привезли нового пациента. Работник одного из хозяев при рубке льда на реке поскользнулся, замахнувшись, и раздробил себе топором стопу почти до кости. Или топор был ржавым, или из лаптя грязь попала в рану, но нога на глазах чернела. Сам пострадавший понимал, что началась гангрена.

Антоний только покачал головой и сказал:

— Я тут уже не помогу. Нога пропала.

— Спасай хоть жизнь! — умолял несчастный.

— Нужно отрезать ногу здесь, в этом месте, — показал Антоний выше колена. — Останешься калекой на всю жизнь и меня еще будешь проклинать. Да еще скажешь, что можно было спасти ногу.

— Умоляю тебя, спаси жизнь. Я сам вижу черные пятна. Гангрена это.

— Как хочешь, — согласился, подумав, Антоний.

Операция была очень болезненной и ослабила мужика так, что не могло быть речи о том, чтобы забрать его домой даже через несколько дней. Однако жизни его уже ничто не угрожало.

После этих случаев слава Антония Косибы выросла еще больше. Почти каждый день приходили больные с разными недугами. У того глаза загноились, с Рождества не видел, у другого кости ломило, третий жалуется на колики, иных мучил кашель. Бывали и такие, что сами не знали, что с ними происходит: просто день ото дня слабели все больше и больше.

Антоний не всем помогал. Некоторых он сразу отправлял, объясняя, что от их болезни нет лекарства. Другим говорил по-разному: то мешок с горячим песком к животу прикладывать, то соль не сыпать в еду и мяса не есть, то отвары из разных трав пить. И так уж получалось — кто от него с советом выходил, всегда выздоравливал, в крайнем случае получал облегчение.

В округе было несколько знахарей. В Печках у графа Зангофта старый овчар умел заговаривать рожу и зубную боль, да и в других болезнях разбирался. Одна баба, Белякова с хутора, знала метод лечения лишая, заговаривала, чтобы благополучные роды были. Церковный сторож в Радолишках глисты выгонял и при кровотечениях помогал. Но все они советовали говорить какие-то молитвы или таинственные заклинания, делали над больными странные знаки или давали им амулеты.

Зато новый знахарь, Антоний с мельницы, ничего такого не делал. Поспрашивает, посмотрит, пощупает, а потом, как безумный, ходит по избе, лихорадочно лоб трет, глазами вращает и сразу говорит, как лечиться.

В округе много спорили о том, у какого знахаря лучший способ лечения. И все же с одной стороны Антоний Косиба был выше всех: он не брал денег. Когда больные приносили брусок масла, цыпленка, мешочек бобов, свиток домашнего полотна или шерсти, он принимал это, благодарил коротким поклоном, а если ничего не приносили, все равно лечил их. Время от времени он раздавал бедным то одно, то другое, остальное шло в кладовую мельника. Для своих нужд Антонию требовалось немного: хватило бы на табак, пару юфтевых сапог, да какую-нибудь одежонку. Все это обеспечивал ему заработок с мельницы, потому что он продолжал там работать, хотя Прокоп из благодарности за сына и за то, что Антоний им отдавал, сам уговаривал его оставить работу.

А — тем временем наплыв пациентов увеличивался. Случалось так, что Антонию некогда было работать на мельнице. У его дверей стояло по десять и больше телег с тяжелобольными. Те, у кого еще были силы, приходили пешком, издалека приезжали с оказией, и таких пациентов было много.

В чулане, в сенях и в самой избе по углам вырастали настоящие горы подарков, потому что мать Агата соглашалась брать только съестное, а полотно, шерсть, лен, бараньи и телячьи шкуры, перо, а прежде всего травы, которые нужны были только Антонию, лежали в куче.

— Мусора у тебя тут, как в хлеву, — говорила, подбоченившись, широкобедрая Зоня, — а всякого добра, как у жида за печкой. Сказал бы, я уберу… Пол тоже вычистить нужно…

— Да ладно, — махнул он рукой. — Мне и так хорошо…

— Окна тоже стоит помыть, — продолжала Зоня.

— Обойдется.

— Мужчина без присмотра, как огород без забора.

Антоний молчал, надеясь, что если он не будет отвечать, то Зоня, как обычно, постоит, постоит, а потом соберется и уйдет. Он даже любил ее, ценил ее доброе сердце, но предпочитал оставаться один.

Однако на этот раз Зоня не уступала.

— Мужик ты, Антоний, расторопный. Только своей выгоды не видишь. Хо-хо, какое богатство мог бы собрать, если бы захотел. Столько народу к тебе приходит. Помогать больным, конечно, христианское дело. Если бедный, то и даром можно, но у меня внутри все перевернулось, когда ты у такого богача, как Дулейко из Бервятув, взял только короткий кожушок. Он бы тебе и корову отдал, если бы ты захотел. Большие деньги мог бы собрать.

— Мне не нужны деньги, — пожал он плечами. — Я и так не голодаю, а собирать мне не для кого.

— А ты сам виноват.

— В чем?

— Что у тебя никого нет. Тебе нужна своя баба и дети.

— Старый я уже, — ответил уклончиво Антоний.

Зоня громко рассмеялась.

— Ты такой старый, что не одна пошла бы за тебя.

— Обойдется.

— Я и сама бы пошла. Правду говорю. Пошла бы.

Антоний резко отвернулся от нее и проворчал:

— Оставь эти глупости.

— А почему глупости?.. Не бойся. Месяца не проходит, чтобы кто-нибудь не сватался ко мне. Я еще не самая плохая, хоть и вдова. На прошлой неделе сам видел, как из Вицкунов приезжали старый Баран и садовник Сивек. Сватали меня за младшего Мищонка. А я нет, хотя он моложе меня и целую влуку земли в наследство получит. А я нет. Не такого я хочу мужа. А за тебя пойду, только слово скажи. И, если хочешь знать, сам Прокоп рад бы…

— Зачем мне жениться, Зоня…

— Не нравлюсь я тебе?

— Не в этом дело. Никто мне не нравится, потому что не приспособлен я для семейной жизни.

— А для чего?

— А просто так.

— Баба тебе нужна. Скажешь нет?

— Да нет.

— Ну так чтоб тебя холера взяла! — неожиданно взорвалась Зоня. — Чтобы на горе стоял и солнца не видел! Чтоб тебя трасца взяла! Чтобы в воде сидел и напиться не мог! Ишь ты его! Какой бесчувственный?.. Такой упрямый!.. Хорошо, хорошо! Я тебе это припомню! Тьфу!

И, красная от гнева, она выскакивала из пристройки, хлопнув дверью. Но на следующий день от ее ярости не оставалось и следа. Она снова заботливо подливала ему супа, наливала более крепкий, чем другим, чай и скалила ровные белые зубы.

Кроме Зони, никто из семьи мельника в пристройку к Антонию не заглядывал, исключая, конечно, малую Наталку. Наталка день и ночь сидела бы у него, если бы только можно было. Она очень привязалась к Антонию.

Однажды она сказала ему:

— Тетка Зоня все больше наряжается. Вчера на ярмарке красную блузку купила и мыло пахучее, а еще туфли на таких высоких каблуках…

— Вот и хорошо.

— А я знаю, зачем она наряжается.

— Потому что она женщина, а женщины любят делать это.

— Нет, — покачала головой Наталка. — Это потому, что она хочет пожениться с тобой.

— Не говори лишь бы что, — одернул он ее.

— Это не я, а Виталис говорил. И бабушка тоже.

— Глупости говорили.

Девочка захлопала в ладоши:

— Правда?.. Правда?..

— Ну, конечно, глупости, а ты чего радуешься?

— Потому что я знаю, почему ты не хочешь тетки Зони. Ты оженишься со мной, когда я подрасту. Оженишься?

— Только подрастай.

С ней одной он любил разговаривать и только ей иногда улыбался, сердечно полюбив Наталку. И, когда случались с ней припадки падучей болезни, горько переживал и клялся, что сразу же по весне пойдет в лес на поиски тех трав, которые могли бы ее вылечить. Во всей округе, где на продажу или для себя люди собирали ромашку, валериану, мяту, липовый цвет, пижму, белянку, спорынью, березовые листья, головки дикого мака, дудник, полынь, подорожник, волчьи ягоды, чабрец, черную розу и другие травы, он не мог найти лишь одной, потому что названия ее не помнил. И, хотя он описывал, как эта травка с маленькими острыми листочками выглядит, никто не мог сказать ни ее названия, ни того, растет ли она в здешних лесах.