Изумрудный шторм - Дитрих Уильям

Она радостно закивала, не подозревая о надувательстве и предвкушая любовное свидание. Слава богу, что это не моя дочь, слава богу, что у меня вообще нет дочерей, поскольку растить и воспитывать девушек – настоящая морока. Да к своей дочери я бы такого типа, как я, и на пятьсот ярдов не подпустил бы!

– Жди меня в постельке, – велел я комендантской дочке. – И помни – ни звука!

– Как вы галантны! – Плащ соскользнул у нее с одного плеча, когда она притворяла за мной дверь. Я успел лишь заметить пышную белую грудь, а затем поздравил себя с тем, что устоял перед соблазном и не подверг риску нашу миссию. Ну, а уж как супруг, я был просто образцом верности.

Да. Итак, вперед, к Астизе и Лувертюру, которые ждали меня в камере.

Глава 11

Мы живем в век науки, модернизации, перемен и самых невероятных изобретений. Нелегко шагать в ногу со всеми этими новшествами. Я пытался пробраться в крепость, поскольку французские и британские безумцы решили, что человек может летать, как птица, переворачивая тем самым все представления о военной стратегии и простом опыте. Самые опасные миссии часто вдохновляются самыми немыслимыми, ничуть не разумными идеями, а революционная лихорадка породила такое понятие, как равенство, возбудившее, в свою очередь, умы всех изобретателей Европы и Америки. Британия лидирует в мире по части открытий и экспериментов, и мне говорили, будто бы именно английским ученым удалось получить некое волшебное вещество, с помощью которого не составит труда уничтожить прутья решетки над камерой Лувертюра.

– Углекислый газ сжимается при давлении восемьсот семьдесят фунтов на один квадратный дюйм, – пояснил Фротте, когда мы разрабатывали план вторжения в темницу.

– Угле… чего?

– Углекислый газ – это составляющая часть воздуха, – сказал Кейли, этот тридцатилетний сумасброд, мечтающий о полетах. С виду он был типичным изобретателем: высокий лоб, длинный нос, презрительно поджатые губы и глаза-буравчики. Его, похоже, смущало мое присутствие, и я испытывал по отношению к нему примерно те же чувства. – Еще до нашего появления на свет химик Пристли опубликовал работу, где пояснялось, что если капать серную кислоту на мел, можно получить этот газ в чистом виде.

– Думаю, я пропустил эту публикацию, – усмехнулся я.

– Если добиться достаточно высокой конденсации углекислого газа, он сжижается, – стал рассказывать Джордж. – А стоит дать доступ воздуху, жидкость снова превращается в газ. Испарение превращает углекислый газ в снег с температурой сто градусов ниже нуля.

– На мой взгляд, совершенно бесполезная информация, – заметил я. Действительно, кому интересно, из чего состоит воздух?

– Мы дадим вам канистру с газом, и вы выпустите его на прутья, – пояснил Фротте. – Железо от холода становится хрупким, и при резком ударе стамеской или молотком прутья разлетятся на мелкие кусочки, как сосульки. И через несколько секунд вы окажетесь в камере Лувертюра.

– Теперь поняли, для чего нужна наука? – спросил Кейли.

– Ну, я и сам в некотором роде эксперт по электричеству. Использовал его, чтобы поджаривать своих врагов, находить древние тайники и делать так, чтобы соски у дам затвердевали… ну, в приватной обстановке, разумеется, – сообщил я своим собеседникам.

Они проигнорировали все это.

– Единственный недостаток в том, что эту бомбу с углекислым газом под высоким давлением надо нести крайне осторожно, чтобы она не взорвалась раньше времени. В противном случае она разорвет ваш торс, и вы застудите кишки, – предупредил Шарль. – Результат может оказаться весьма плачевным и болезненным.

– Не говоря уже о том, что летальным, – проворчал я.

– А это означает, что надо соблюдать крайнюю осторожность, – добавил Кейли, хотя и без того все было ясно.

– Почему бы одному из вас не понести ее? – предложил я им.

– Да потому, что это вы должны заняться спасением жены, а Джордж займется летательным аппаратом, – сказал Фротте. – А мне там вообще не место, я организую лошадей. Благодаря вашему изумруду судьба свела нас с героем Акры и Триполи, и вам предстоит выполнить самую ответственную и опасную часть задания. – Он надеялся подкупить меня лестью.

– Это был мой изумруд, – напомнил я ему. – А сейчас он у чертового французского полицейского.

– Как только вы выведаете у Лувертюра все тайны, можно и поторговаться!

Слова эти не выходили у меня из головы, пока я пробирался по крыше замка. Прямо за зубчатыми стенами шел ровный парапет, там и сям высились башни. Центр замка являл собой череду бочкообразных каменных укреплений над камерами. Мне объяснили, в которой из них находится Лувертюр, и вскоре я увидел слабый свет, сочившийся из отверстия над его камерой. Поверх этой дыры были уложены железные прутья, и где-то под ними, как я надеялся, находились люди.

– Астиза! – шепотом окликнул я.

– Я здесь, Итан, – послышался в ответ ее голос.

– Слава богу! Он не домогался тебя, нет?

– Да он так стар и болен, что едва держится на ногах. Пожалуйста, поспеши!

– Трудно было уговорить их впустить тебя?

– Эти французы – несносные зануды, – с нетерпением произнесла моя жена. – Их изрядно позабавила идея соблазнить пленного, чтобы выведать у него секреты. Сейчас наверняка прислушиваются, как мы там, занимаемся любовью или нет.

Я достал канистру.

– Лувертюр готов?

– Не совсем. Он счел эту идею полным безумием.

– Что ж, значит, сам он в здравом уме.

– Охранники могут что-то заподозрить. Так что кончай болтать и приступай к делу.

– А ты постанывай, чтобы выиграть время, – посоветовал я. Женщины – настоящие мастера производить такого рода звуки.

Прутья образовывали крест, а это означало, что я должен был сломать их в четырех местах, чтобы вытащить из этой дыры жену и черного генерала. Руками в перчатках я начал отвинчивать крышку канистры – тоже изобретение англичан – и приготовился выпустить газ на прутья.

– Отойдите пока что в сторону, – предупредил я Астизу и Туссена.

И вот, наконец, рычаг выдавил пробку и некая жидкость – полагаю, это и был сжиженный углекислый газ – выплеснулась и тут же, как и было обещано, превратилась в снег. Я высыпал то, что Фротте называл «сухим льдом», в тех местах, где прутья торчали из каменной кладки. Взвихрился снег и легкий белый дымок. Затем я взял стамеску и молоток и нанес удар в том месте, где заморозил один из прутьев. Прут лопнул со звоном – просто удивительно, он стал хрупким, как стекло! Может, у нас действительно все получится…

Все это было умно придумано, но производило слишком много шума. Я огляделся. Пока что стражников не было видно.

Я проделал ту же операцию со следующим прутом, а потом еще одним.

Охранник, встревоженный шумом, постучал в дверь камеры.

– Мадемуазель?

– Прошу, не мешайте! – выкрикнула Астиза задыхающимся голосом.

– Ударю в четвертый раз, и решетка обрушится вниз, так что осторожней, – предупредил я ее, после чего заморозил последний прут и уже размахнулся, чтобы ударить, но крестообразное сооружение не выдержало и обрушилось под своим собственным весом без моей помощи.

Оно рухнуло вниз на каменный пол с глухим звоном колокола. Я поморщился.

– Что у вас там происходит? – не унимался охранник.

– Игры, – раздраженно откликнулась Астиза. – Смотрю, вы ничего не понимаете в любви!

Я нагнулся и заглянул в камеру Лувертюра. Довольно просторная, футов тридцать на двенадцать, с камином у одной стены, дверью напротив него и узкой койкой, покрытой грубыми одеялами. С койки на меня изумленно взирало угольно-черное лицо. Белки глаз пленника были ярко-белыми и словно светились в темноте. Туссен казался истощенным, больным и в целом довольно дружелюбным человеком с седеющими волосами, толстыми губами, ввалившимися щеками и худенькими, как плети, конечностями. Неужели это и есть знаменитый дамский угодник? А этот его взгляд, в котором светилась покорность судьбе… Он смотрел на мою голову, вырисовывающуюся на фоне неба, с таким видом, точно к нему явился ангел, хотя и не милосердный. Скорее ангел, который может принести долгожданную смерть и избавление от всех мук.