За старшего - Шамиль Идиатуллин

Егоров продолжал:

— То есть руки-ноги нам начальство свяжет, а результат-то требовать не перестанет. И мы должны будем результат показать. А выйти на него можно сугубо через Чулманск. Я правильно понимаю, что в Штаты или там в Норвегию вы ехать не намерены?

Тут Егоров поднял руку и сделал длинный жест навстречу тяжелому взгляду Соболева. Видимо, это должно было означать извинение за очередной приступ юмора. Впрочем, Егоров тут же принялся барабанить по клавиатуре, так что, может, разминал кисть.

Соболев решил счесть жест извинением.

— Андрей Борисович, ну ерунда какая-то. Мы же объясним, что при таких вводных результата не будет — и все дела. В Чулманске все глазки прячут и показывают на Москву. Значит, надо организовать давление из Москвы, иначе без толку.

Егоров молча отнял правую руку от клавиатуры, чтобы продемонстрировать большой палец, и вернулся к выбиванию неритмичной дроби.

— Они же первые заинтересованы, — неуверенно предположил Соболев.

Егоров кивнул, не отвлекаясь.

— Да и в конце концов, — сказал Соболев решительно, — это вопрос национальных интересов. Андрей Борисович, это же не про стратегическое равновесие и прочее бла-бла-бла история, это про нашу репутацию и наши позиции — у арабов там, индусов, в Латинской, да во всем мире. Это же сюжет «Осажденный город», а он определяет сегодня. Кто может, во-первых, лучше выдержать осаду, во-вторых, отбить самые современные, э-э, катапульты, включая спецназ и беспилотники, тот и будет рулить. И какие на фиг базы, виноват, это чисто политическая и коммерческая штука, называется «Выжить». Кто «Морриган» продает, тот и решает. Так что мало ли у кого там какие конвенции. Пусть хоть у главного. Мы присягу не главному давали, а стране. И в интересах страны…

— Вот! — воскликнул Егоров, с треском отодвигая подпрыгнувшую клавиатуру. — Вот чего мне не хватало. Давайте, напомните мне, кому мы чего давали и чем должны Родину любить.

Соболев замолчал. Он мог напомнить и поучить, но время было неподходящим. Егоров вышел из себя — и не по его, Соболева, вине. Соболев явно последним в цепочке выступил, мышкой у репки. Вы-ывели начальство.

Выдержка у Егорова была все-таки чудовищная. Он посмотрел в сторону, побарабанил еще немного — теперь по столу и ритмично — и сказал:

— Все, отбой. Сейчас по домам, с утра все узнаю тихохонько, там и придумаем, как быть.

С утра он не пришел. Пришел к одиннадцати, веселый и злой, очевидно, от Тракеева — от Аксючица он просто злой возвращался, — и прямо в кабинет к Соболеву. Бросил пальто на стул, не иначе пародируя вчерашний рисунок поведения Леонида, и сказал:

— Короче, так. Конвенция есть, дурная, нас с вами не касается, для начальства важнее Конституции с уставом караульной службы. Если в двух словах: есть зона ответственности наша и не наша. Оборонпром — не наша. Наше начальство лезть туда не может и подчиненным должно не велеть. Это из паршивого. Из нормального: как я и говорил, конвенция — не нашего ума дело, соответственно, мы не обязаны знать, что чего-то нарушаем. И пока не знаем, можем нарушать дальше.

— Незнание закона… — напомнил Соболев.

— А это не закон и даже не понятие. Пока меня под роспись не ознакомят, вдаль пусть идут, я хэзэ его, что за бирюлечки у них.

— Но Жарков же просил передать начальству…

— А если бы он просил вас квартиру на него переписать? А? Ну и всё.

— То есть давления из Москвы не будет? — уточнил на всякий случай Соболев.

— Ни микропаскаля, или в чем там оно измеряется. Ни давления, ни освобождения, ни намека, — заверил Егоров.

— Почему?

— Потому что он убийца.

— Никаких переговоров с террористами, убийцами и примкнувшим к ним, э, неопределенным кругом подозреваемых? — серьезно спросил Соболев.

— Ну, например.

— Вас понял. А товарищу из игровой приставки что сказать? Чтобы шел обратно в небытие?

Егоров широко улыбался и почти пропел:

— А про это я ничего не знаю.

Соболев похлопал глазками. Егоров продолжил человеческим тоном:

— То есть совсем ничего. Ни про этого товарища, ни про ваши отношения, ни про ваши действия. Как уже предпринятые, так и те, что собираетесь предпринять. У вас характер работы позволяет обходиться без постоянных отчетов. А я как раз на этой неделе и, вот удивительное совпадение, аж до шестого декабря страшно занят и не имею возможности призвать вас к отчету. Но к шестому мне нужно все — отчет, справка и полная компетенция.

Егоров поднял пальто, как бы показывая, что этап страшной занятости уже затикал. Соболев все-таки уточнил задумчиво:

— В целом я уяснил, но хотелось бы понять, за какие рамки выходить нельзя в принципе.

Егоров пожал плечами и перебросил пальто с руки на руку.

— Предложение такое: работаем дальше, не нарываясь. То есть мужчина Жарков нас впечатлил, ему теперь на глаза не попадаемся. Работаем по профилю, как бойцы невидимого.

— Прямо бойцы?

— А это по обстоятельствам. Но так, чтобы контру[10] не всполошить. Активность она может близко к сердцу принять, боюсь-боюсь.

Да я и сам боюсь, аж понос, чуть не сказал Соболев. С контрразведкой он имел дело два раза, оба саднили в подкорке, как чирей под мышкой.

— Цехмайстренко будет на подхвате и на контроле, — добавил Егоров, поворачиваясь к двери.

— Андрей Борисович! — взвыл Соболев. — Ну за что?

Егоров привалился спиной к двери и осведомился почти самым невинным тоном:

— Что-то не так?

— Издеваться-то, — буркнул Соболев. — Ну давайте я один, у меня ж характер работы и все такое. Ну или пусть, я не знаю, Першко или Балыгин…

— Цехмайстренко.

— Блин. Виноват. Ну это работа, что ли, будет? Ладно. Спасибо.

Егоров кивнул, дожидаясь, не побрыкается ли зам еще на какую тему. Но зам знал, что процесс брыкания утомителен и бессмысленен. К тому же начальник, в отличие от зама, никогда не был запаленным агентом. Уже поэтому к его рекомендациям имело смысл прислушиваться. Раз нам так легче, будем считать приказ рекомендацией.

Соболев, вздохнув, кротко спросил:

— То есть я сегодня выезжаю?

— Куда?

— В Чулманск.

— А я знаю? — искренне удивился Егоров. — Я вообще хэзэ, как говорится. Но шестого — помните, да?

Соболев шмыгнул носом.

Егоров взялся за ручку двери и сказал:

— Удачи, Леонид Александрович.

ГЛАВА 6

Москва.

Валерий Глухов

— Чего хотел? — спросил Валерий, едва поздоровавшись.

— Сейчас, — сказал Эдик, оглядываясь на подскочившего официанта. — Ты заказал уже? Нет? Я пожру, с твоего разрешения, с утра с этими запутками маковой соломки во рту…

Валерий кивнул. Эдик третий день пропахивал отчетность и аналитику по еще двум бывшим производителям спецтехники. Их владельцы заметно насторожились, так что требовались новые подходы к новым брешам — прямо сейчас. Валерий подозревал, что до следующей недели Эдика не увидит. Звонок его удивил.

Эдик, натурально, выглядел беглецом из диетического санатория: в глазах краснота, под глазами зелень, костюм набок, волосы прилизаны, как у затюканного воспитанника доброй мачехи. Он быстро потребовал салат с мудреным названием, отбивную от шефа и много кофе. Валерий ограничился пуэром, дождался убытия халдея и ожидающе посмотрел на Эдика. Тот сказал:

— Я, короче, не сильно пока испуганный, но возможна проблема. Из Чулманска следак звонил.

— Так. И что?

— Да пока, по ходу, ничего. Вопросы всякие задавал — чего приезжал, чего уехал, чего нашел, можно ли отчет посмотреть. Стандартный набор, хоть и странно, что спохватились. И еще он спросил, знаком ли я с Большаковой.

— С кем? — удивился Валерий и вспомнил: — А. Да, любопытно. А ты сказал: нет, что вы, как смели такое?

— Типа того, — без огонька согласился Эдик, кивнул официанту и принялся быстро сметать принесенный салат. На внятности речи это почти не сказалось: — Я усек, что он не просто так спрашивает. С ходу не вспомню, говорю. Он говорит: ну, с ней трагический инцидент произошел месяц назад. Я говорю — беда какая. Но не помню, говорю, наверное, все-таки незнаком. А вы, говорю, инцидент и расследуете? Нет, говорит, я по экономическим преступлениям, потому, типа, вам и звоню. А инцидент, говорит, громким был, вот я и решил, что вы можете что-то подсказать. Если знакомы, конечно. Я говорю: да с чего вы взяли, типа. А он такой: вы меня совсем не помните, что ли? Да, спасибо.

Он кивнул официанту, поменявшему тарелки, отсек край отбивной и тихонько замычал, пережевывая. Похоже, имелось в виду, что Валерий Николаевич будет нетерпеливо ерзать и задавать разные вопросы.

Валерий Николаевич плеснул себе пуэр и приступил к смакованию. Он был совершенно свободен — пусть не до пятницы, но до завтра. Эдик это понял, крупно глотнул, крупно хлебнул и продолжил наконец: